Уговариваю себя, что просто последую за ней домой и подожду, пока не останусь с ней наедине.

Мыслю как настоящий серийный убийца.

Господи, Уайлдер, разве можно быть более кринжовым.

— На кого это ты так пялишься? — Вопросы Скара не прекращаются.

Сжимаю кулаки.

— Друг семьи, — вот и все, что могу сказать.

Глаза Скара расширяются от внезапной догадки.

— Мы ведь не собирались забирать твоего приятеля, не так ли?

— Нет.

Он усмехается.

— Ну что ж… То, что ты приехал в этот дерьмовый городишко вместо Багам, внезапно приобретает гораздо больше смысла.

Мои глаза следят за каждым движением Хэдли, когда она останавливается всего в нескольких футах от парковки, смеясь со своими подругами-чирлидершами.

Я удивлен, что она стала одной из них.

Я даже не знал, что ей нравится заниматься этим. Думал, она все время проводит в своем сарае, рисуя.

Если только она больше не рисует?

Хэдли была такой талантливой, что было бы жаль, если бы она перестала.

— Ты собираешься пойти поговорить с ней? — Скар пихает меня локтем под ребра.

— Не сейчас, это же очевидно.

Скар доедает мармелад и говорит:

— Наверное, так правильно. Тебе не нужно, чтобы на твоей совести была куча растерзанных чирлидерш.

Я начинаю мысленно составлять список всего, что скажу ей, когда...

— Кто этот парень? — Скар озвучивает то, что я думаю.

Впиваюсь ногтями в ладони, когда какой-то придурок в университетской куртке подходит к Хэдли сзади и обнимает ее за талию.

Нет.

— Может, они друзья. Или он гей. — Скар пытается сгладить ситуацию.

И это почти срабатывает.

Но тут он поворачивает ее к себе, обхватывает ладонями ее лицо и целует.

Ощущение такое, будто в грудь вонзили огромный нож с зазубринами.

Несколько раз моргаю, пытаясь прогнать из головы образ этой парочки.

Скар съеживается.

— Ладно, определенно не гей.

— Я такой гребаный идиот, — шепчу себе под нос.

Неужели я действительно думал, что такая девушка, как Хэдли, будет одинока на протяжении двух лет? Я даже не отвечал на ее сообщения и не связался с ней. Конечно, она связалась с каким-то говнюком из баскетбольной команды.

А почему бы и нет?

Не то чтобы я давал ей повод не делать этого.

Я прищуриваюсь, чтобы разглядеть фамилию, написанную на спине университетской куртки ее парня.

Астер.

Этот парень, Астер, щекочет ее с того самого момента, как они отошли, а она притворно улыбается, отмахиваясь от его руки.

Гребаный придурок.

Она ненавидит, когда ее щекочут. Однажды Хэдли ударила Грея по лицу, чуть не сломав ему нос, чтобы он прекратил. Он даже не знает ее.

Почему именно он целует ее?

— Прости, чувак. — Жалость в глазах моего барабанщика вызывает у меня тошноту.

Она снова целует счастливчика, прижимается к нему всем телом и зарывается руками в его волосы.

— Как скажешь, — тяну я, заводя двигатель и трогаясь с места. — Давай убираться отсюда.

Должно быть, у меня нездоровая страсть к пыткам, потому что, отъезжая, я бросаю взгляд в зеркало заднего вида и наблюдаю, как он беспечно целует ее.

Моя Хэдли.

Моя…

Но в том-то и дело, не так ли?

Она не моя.

Хотя я все еще ее.

 

* * *

 

— Напомни мне еще раз, почему мы не можем просто поехать домой? — Я слышу вопрос Скара, но не улавливаю его суть, голос звучит глухим эхом, когда мы подъезжаем к дому, где живут единственные люди, которых я знаю в этом городе.

Броуди и Финн Ричардсы.

Расти с богатым отцом — значит знакомиться с другими богатыми детьми.

Мы с Ричардсами были так называемыми «удобными друзьями» — людьми, с которыми вы бы не подружились, если бы не тот факт, что вы вращаетесь в одном социальном кругу.

Все знают, что богатые люди чаще одиноки.

Как только вы достигаете определенного уровня жизни, все становится запутанным.

Иногда потому, что ваши обычные друзья начинают требовать, чтобы вы за все платили; иногда потому, что ваши жизни, цели и расписание просто перестают совпадать.

Рано или поздно богатые придурки находят себе других богатых придурков, с которыми можно потусить.

Отсюда и удобные друзья.

Ричардсы и мы много лет ходили в один и тот же загородный клуб, пока не умер мой отец. Нас приглашали на одни и те же мероприятия, и Броуди, Финн и я обычно были там единственными детьми.

Да, Финн был на два года младше нас с Броуди, но он нравился мне больше, чем его старший брат.

Моя мама была с этим полностью согласна, называя Броуди подонком и воплощением мизантропии. Отчасти потому, что он всегда обманывал и манипулировал людьми, но еще и потому, что он был из тех, кто «бросит собственную мать под колеса автобуса, если от этого ему будет выгода».