Это ненормально, что тринадцатилетний подросток нуждается в охране, но в твоей жизни нет ничего нормального, если ты родился Холлидеем. Я не стал бы рисковать жизнью племянницы только потому, что у неё та же фамилия, что и у меня. Я не смог защитить своего брата. Самое меньшее, что могу сделать: позаботиться о том, чтобы его дочь никогда не подверглась опасности. Я дал это обещание, когда меня назначили её крестным отцом. Уинни — это всё, что у меня осталось после смерти близкого человека. Жизнь моего младшего брата была слишком короткой, и я не хотел, чтобы то же самое случилось с его дочерью.

Когда мы подошли к двери, я услышал весёлый смех и женские голоса. Один — молодой, с лёгким акцентом. Другой — хриплый и полон характера. Ченнинг не курила, но её голос звучал так, будто он создан сигаретами и виски. Его было легко узнать где угодно. Так же, как и хриплый смех, раздавшийся вслед за словами моей племянницы. Я поднял руку, чтобы постучать в дверь, но замер, услышав вопрос Уинни:

— Чем любила заниматься моя мама? Я знаю, что бабушка не позволит бросить всё, но, возможно, разрешит заняться тем, что мне действительно интересно, если я правильно попрошу. Мне нужно понять, что может мне понравиться. Сейчас всё кажется таким бессмысленным и скучным.

— Хм-м-м… она любила рисовать и танцевать. Ещё ей нравилось петь: она некоторое время была солисткой группы, прежде чем познакомилась с твоим отцом. Ей нравилось всё понемногу. Но не могу припомнить ни одной вещи, на которой она задержалась бы дольше, чем на несколько месяцев. Она хотела испытать всё, что может предложить жизнь.

— Ох, — в голосе Уинни ясно слышалось разочарование. — Мой учитель фортепиано всегда говорит, что у меня врождённый талант. Думала, ты скажешь, что она играла на каком-то инструменте.

Голос Ченнинг смягчился.

— Должно быть, это у тебя от отца. Если я правильно помню, он играл на пианино, а твой дядя Вин — на скрипке, когда они были детьми.

— Не могу представить дядю Вина, играющего на скрипке. Мне кажется, он родился в костюме и галстуке. Всё, что его волнует — это работа. — Уинни захихикала, и я почувствовал лёгкое давление в груди.

Я не мог вспомнить, когда в последний раз слышал, чтобы моя племянница смеялась. Когда мы общались, она всегда была мрачной и серьёзной. Предупреждение Ченнинг о том, что Уинни нужно дать детство, раздражённо царапнуло где-то на задворках моего сознания.

Даже под угрозой смерти я не мог и не хотел признать, что эта беспечная женщина может быть права.

В конце концов я постучал в дверь и с нетерпением ждал, когда Ченнинг откроет. Рокко снова выругался, когда по коридору пробежала ещё одна крыса. Он побледнел и бросил на меня беспомощный взгляд. Если бы я так не волновался за свою племянницу и не был расстроен тем, что происходило дома из-за матери, я бы безжалостно дразнил его. Я был свидетелем того, как Рокко встречался с противником лицом к лицу со льдом в жилах и стальными нервами, и не мог поверить, что маленький пушистый грызун стал его погибелью. Мужчина выглядел так, словно был в нескольких секундах от того, чтобы наставить на него пистолет.

Дверь распахнулась, и я машинально взглянул на Ченнинг. Она не была невысокой женщиной. Но и высокой её тоже не назовёшь. Вообще, всё в ней находилось между двумя крайностями. Не полная, но и не худая. Она не была громкой, но никто никогда не принял бы её за тихоню. Ченнинг не относилась ни к себе, ни к кому-либо ещё слишком серьёзно, однако была далеко не легкомысленной. Я никогда не утверждал, что знаю её очень хорошо, но внимательно следил за ней с тех пор, как она и её сестра нарушили мою размеренную жизнь, когда мы все были детьми. Ченнинг могла бы показаться обычной, однако совсем не являлась таковой. Она умела делать то, что не удавалось ни одному Холлидею — любить. Она любила непринуждённо, по-крупному, дерзко, незабываемо.

Рыжеволосая женщина удивлённо посмотрела на меня, а её взгляд метнулся к Рокко. Обычно я путешествовал не один, а с охраной. Судя по выражению её лица, она и не думала, что я последую её совету и приду за Уинни в одиночку.

— Ты собираешься меня впустить? — отрывисто спросил я. Было очевидно, что она не собирается приглашать меня пройти внутрь.

Ченнинг перекинула кончик своего длинного хвоста через плечо и отошла в сторону. У неё светло-рыжие волосы, как и у Уинни, и карие глаза с голубовато-зелёным отливом, в то время как у моей племянницы — зелёно-золотистые. Сходства было достаточно; очевидно, что Уинни больше похожа на Харви, чем на Холлидей. Это сходство раздражало мою мать каждый раз, когда она смотрела на девочку.

Ченнинг махнула рукой с множеством серебряных колец в сторону крохотной квартирки. Племянница вскочила на ноги, когда наши взгляды встретились. Нервно сжав руки, Уинни перевела взгляд с меня на свою тётю.

Квартира была тесной и старой, но безупречно чистой. В прихожей не было никаких признаков присутствия мохнатых гостей. Слава богу. Интерьер был ярким и эклектичным. Диван, на котором сидела Уинни, был отвратительного лимонно-зелёного оттенка, который в любом другом месте смотрелся бы оскорбительно, но в доме Ченнинг казался странно уместным.