— Ты знаешь, женщины бывают в своей маниакальной любви очень изобретательны, — он делает пару неспешных шагов в мою сторону. Сокращает дистанцию. — Уж я-то столкнулся с разными проявлениями женской симпатии, но застрять в лифте — это новый уровень.

— Это возмутительно, — Выпаливаю я и разворачиваюсь всем телом к Михаилу Валентиновичу.

Какой же он самодовольный и надутый индюк! Нет, он, конечно, очень привлекательный мужчина в свои пятьдесят, и с этим я не буду спорить, но разве внешняя привлекательность позволяет мужчине быть таким возмутительно наглым, таким слепым к очевидному?

Делаю решительный шаг в его сторону. Надо и ему донести, что его фантазии насчёт моей влюблённости — это нелепый бред.

— Михаил Валентинович, — я стараюсь говорить серьёзно и ровно, усилием воли сдерживаю в себе поток оскорблений и ответного высокомерия. — Мы же с вами взрослые люди. Верно?

Он кивает, медленно, с театральной важностью. Его седые волосы, коротко стриженные, отливают платиной под мерцающим светом ламп.

— Вот и я вам, как зрелая женщина, говорю: вы совершенно не в моём вкусе. Я не юная дура, у которой ноги подкашиваются от мужского хамства.

Для убедительности я прищуриваюсь, складываю руки на груди. Затем я чётко повторяю, чтобы до моего босса действительно дошло:

— Вы. Не в моём. Вкусе.

— Правда?

Тихо спрашивает Михаил Валентинович, и его интонация неожиданно меняется.

Это низкое, тёплое, вибрирующее бархатом звучание. В нём слышится какая-то интимность, почти ласка, и от этих ноток у меня по коже пробегают мурашки. Я нервно сглатываю.

Он прячет проклятую рамку с фотографией во внутренний карман пиджака движением ловким и привычным. Медленно поддаётся в мою сторону. Не шагом, а всем телом.

Я инстинктивно отступаю к стене.

Спиной чувствую холодный металл.

А Михаил Валентинович напирает.

И вот он уже нависает надо мной, заслоняя мерцающий свет ламп, смотрит на меня сверху вниз.

Его мощная, широкая, сильная ладонь с выступающими венами и коротко подстриженными ногтями — поднимается и располагается на стене лифта чуть выше моей головы. Он не касается меня, но я чувствую тепло, исходящее от его тела.

— Не в твоём вкусе? — переспрашивает он, и его голос становится настолько низким, что походит на урчание большого, сытого, но от этого не менее опасного хищника.

По плечам и по спине проходит волна жара. Я чувствую, как у меня уже горит не только шея и щёки, но и кожа под волосами, вместе с ушами. Господи, я краснею, как первокурсница на свидании!

— Михаил Валентинович, — говорю я и сама слышу, что мой голос дрожит тем женским смущением, которое давно не пробивалось в моих словах.

— Ты покраснела, Позднякова, — выдыхает он мне в лицо.

Я чувствую, как у меня дрожат руки, спрятанные за спиной. Чувствую, как подгибаются колени, предательски слабеют, как у какой-нибудь малолетки от первого взгляда красавца-старшеклассника.

Это невыносимо! Мне сорок пять, чёрт побери!

— Прекратите, — мой голос дрожит сильнее. — Михаил Валентинович… вы меня… пугаете…

И тут как в замедленной съёмке двери лифта вздрагивают. Раздаётся громкий щелчок, механический вздох, и двери медленно, со скрипом, начинают разъезжаться в стороны.

Я поворачиваю голову на этот звук, это спасение.

И вижу Алису.

11

Алиса стоит с круглыми, как блюдца, глазами и приоткрытым в немом «О» ртом.

Она тоже видит меня. Меня, прижатую к стене лифта. И Михаила Валентиновича, нависающего надо мной, с рукой на стене рядом с моей головой. Видит моё пунцовое, растерянное лицо.

Все выглядит так, будто мы с Михаилом Валентиновичем… целовались в лифте.

Время замирает.

Алиса медленно-медленно моргает и шепчет:

— Здравствуйте, Михаил Валентинович.

— Здравствуйте, Алиса, — отвечает он, совершенно несконфуженный.

А затем двери медленно закрываются.

Алиса не моргает, но когда двери лифта закрываются, я слышу тихое и игривое: “Ох уж эти влюбленные”.

Опять лампочки моргают, лифт дергает вниз и опять с громким писком замирает.

Я очухиваюсь. Поднимаю взгляд на насмешливого Михаила Валентиновича, который всё так же нависает надо мной.

— Вы хоть понимаете, что сейчас произошло?

Затем во мне что-то щёлкает. Ярость, острая и бесшабашная, вытесняет панику.

Беру на себя несусветную наглость — отталкиваю его от себя. Ладонь упирается в твёрдую грудную клетку под идеальной шерстяной тканью пиджака. Он даже не шелохнулся, лишь бровь взметнулась вверх, но я уже выскальзываю из ловушки к панели с кнопками

Тычу указательным пальцем в «Открытие дверей» — нажимаю раз, другой. Панель отвечает мне коротким жёлтым миганием, а на маленьком экранчике вновь высвечивается та же красная надпись: «ОШИБКА. ВЫЗОВИТЕ СЕРВИС».

Издаю я звук, средний между рычанием и стоном.