Я встала, пошла за бокалами, за салфетками, за чем угодно — лишь бы двигаться. Движение помогало не думать. Не чувствовать. Не задаваться вопросами, на которые сейчас не было ответов.

А если бы я сказала первой? Если бы он узнал — изменилось бы что-нибудь?

Я тут же оборвала эту мысль. Он сам все сказал. Четко. Холодно. Без вариантов. Значит, нет. Ничего бы не изменилось. Просто он знал бы еще одну деталь, которая ему не нужна.

Я расставляла тарелки и вдруг поймала себя на том, что считаю. Сколько нас за столом. Маша. Сын. Эрик. Андрей. Я. Пять.

Я задержала дыхание. Потом медленно выдохнула.

«Шесть», — произнесла шепотом и тут же испугалась этой мысли. Как будто она могла вырваться наружу.

Я вернулась в гостиную с подносом. Андрей взял у меня тарелку, не глядя. Наши пальцы на секунду соприкоснулись — и он тут же убрал руку. Раньше я бы не заметила. Сейчас заметила все.

Вот так и заканчиваются «вечные» браки, — подумала я. — Не криком. Не сценой напоказ. А вот этим движением. Одергиванием руки, словно коснулся чего-то мерзкого. Чуждого. Надоевшей собаки, которая состарилась и стала просто путаться под ногами.

За окном начинали взрываться первые фейерверки. Кто-то праздновал заранее. Кто-то радовался. А я сидела среди своих детей и уже ясно понимала: моей семьи в прежнем виде больше нет.

А самое страшное было даже не это. Самое страшное — что впереди мне придется жить дальше. Уже без него. И с тайной, которую он так и не захотел услышать.

4. Устал притворяться (Андрей)

Я злился. Но не потому, что она ревела. Нет. Ирина после разговора о разводе даже не всплакнула. Я злился потому, что она смотрела на меня так, будто это только я виноват. Как всегда. С этим ее взглядом, в котором смешивались упрек, ожидание и эта вечная женская надежда, что мужик сейчас дрогнет, опомнится и все резко отменит.

Не дрогнул. Не опомнился. Ничего менять я уже не собирался. Она была права, я все обдумал и принял решение. Дороги обратно нет.

Я знал, что делаю. В основе была железобетонная логика. И именно это бесило меня больше всего — что она опять пыталась превратить единственно правильное решение в эмоциональный фарс.

Я стоял у окна и смотрел на двор, потому что если бы повернулся к ней лицом, разговор бы пошел не так. Она бы перевела все в плоскость эмоций. Била бы на жалость. Провоцировала. Делала то, что делают все женщины в такой ситуации. Чтобы спасти мертвый брак. А я не собирался его спасать. Я собирался завершить этот проект. Сделать то, что нужно было сделать много лет назад.

«Я все решил», — сказал я ей тогда. И повторил бы это снова. Потому что женщины понимают только повторение. Не логику — повторение. Многократное тиражирование правды. Пока она наконец не усвоит, что альтернативы не будет. Уговорить не получится. Пора смотреть на вещи трезво, а не жить в иллюзиях.

Она что-то говорила про детей. Про семью. Про годы. Я слушал вполуха. Все это я уже слышал — не сегодня, так раньше. Только тогда я соглашался, кивал, откладывал этот разговор на потом. В долгий ящик. Все искал удобный случай. Но его никогда не было.

Когда бы ни пытался с ней серьезно поговорить — все вечно не так. То голова болит, то работу взяла на дом. То спать решила лечь раньше обычного. Как будто чувствовала, что я хочу ей сообщить. И специально избегала меня. Впрочем, если бы она не делала этого годы подряд — может, я бы не завел себе другую.

Мне уже было почти пятьдесят. И я отчетливо понимал одну простую вещь: дальше будет только хуже. Она постарела. Не резко — постепенно. Так, что никто не замечает, пока в какой-то момент не ловишь себя на мысли, что рядом с тобой уже не женщина, а… старая привычка. Домашний фон. Теплый, надежный, но совершенно не возбуждающий.

Я не хотел так жить. Не хотел просыпаться рядом с усталостью. Засыпать возле человека, который не вдохновляет быть лучше. Становиться сильнее, современней. Не хотел ложиться с ощущением, что все лучшее уже было. А впереди — ее старость.

Я хорошо зарабатывал. Тянул на себе бизнес. Решал любые проблемы. Брал на себя ответственность. А рядом все это время была она — с этим приторным выражением лица, будто я ей что-то должен. Просто за то, что она рядом. Что родила мне детей.

Будто кто угодно другой не смог бы этого сделать для меня. Ира была ничем не лучше остальных. Просто держалась за меня железной хваткой. Так поступают всегда, если чувствуют свою несостоятельность без мужчины. А меня такое демотивирует.

Когда она сказала, что у нее есть новость, я уже знал: это будет очередная попытка меня удержать. Не имеет значения, что именно. Болезнь. Наш общий быт. Деньги, в конце концов. Давление, шантаж. А может — просто жалость. Слезы. Баба всегда найдет, чем надавить. Такова уж их природа.