Мне стало тошно. Не резко — медленно, вязко. Я знала это ощущение. Я уже несколько дней жила с ним, просто не придавала значения. Праздник, нервы, возраст. Все можно было объяснить чем угодно, кроме правды.

Я снова прикоснулась к животу. Ненадолго. Делала это автоматом, словно внутри кто-то плакал. А я пыталась успокоить. Так давно этого не было. Что я бросалась на каждый импульс, каждое замирание под сердцем. Как будто боялась, что если вовремя не приложу к тому месту руку — ребенок почувствует, что ему в этом доме не рады. Испугается, занервничает. Произойдет что-то ужасное. И я его потеряю.

Так сильно хотелось плакать. Веки начало жечь от тяжести. Наружу сочились первые слезы. Что будет дальше? Что я могу сделать в этот новогодний вечер? Останусь здесь, на кухне? Разрыдаюсь? Выйду ко всем и скажу это вслух? Расскажу детям правду — что их отец меня выбрасывает из своей жизни, словно завершенный проект?

А нельзя. Не сейчас. Он сказал — не время. И я вдруг стала понимать, что времени для меня у него больше не будет. Он сам это сказал мне прямо. Дал прекрасно понять, что я для него лишняя. Старая. Давно использованная. Опостылившая жена, с которой он прожил двадцать пять лет. И теперь я ему надоела.

Я посмотрела на часы. Прошло не так много времени. Буквально минут десять. Все произошло так быстро и легко. Словно мы решили бытовой вопрос, а не судьбу семьи. В гостиной все наверняка смеялись. Ребятам было весело. Маша — тихо, сдержанно, как взрослая. Сын — громче, неловко, стараясь быть своим. Я представила их лица и поняла, что сейчас должна выйти. С тем же выражением, с которым была до разговора. Почти.

Я сполоснула руки, хотя они были чистыми. Приложила ко лбу холодную ладонь. Лицо пылало, пока конечности знобило, словно в лихорадке. Посмотрела на себя в зеркало над раковиной. Лицо как лицо. Немного покраснело от прилива крови. Наверняка давление. Надо бы померить, но некогда. Дети ждут меня там. Даже Эрик приехал, чтобы познакомиться с родителями своей девушки. Я не могла все испортить. Маша ведь тут ни причем.

Дети вообще не виноваты, что мы с Андреем решили разойтись. Точнее… мой муж так решил. Принял решение единолично. Ничего у меня не спросив. Проигнорировав то, что я пыталась сообщить. Ему было наплевать на меня как человека. Во мне он видел только клушу. Удобную наседку, которая грела его дом последние два десятилетия. Но теперь эта роль будет отдана другой.

Глаза блестят — но это можно списать на свет. Сегодня канун Нового года. Все искрится и сияет. Они не заметят, что я плакала тайком. Достаточно держаться стройно, выпрямив спину. Подняв голову, даже если на душе до одурения мерзко. Я улыбнулась своему отражению. Получилось плохо, но достаточно.

В гостиной все шло своим чередом. Эрик что-то рассказывал, размахивая руками. Сын кивал, вставлял короткие фразы, как мог. Маша сидела рядом с Андреем, слушала. Иногда переводила, иногда просто улыбалась. Они выглядели… нормально. Как будто ничего не произошло.

Андрей поймал мой взгляд. Кивнул — почти незаметно. Дескать, молодец, Ириша. Не реви. Ты сильная. Вытерпишь. Я знал, что ты не подведешь и не испортишь праздник нашим гостям.

Я отвела глаза. Больше не могла на него смотреть. Раньше всегда искала в нем лишь хорошее. Вечно Андрея оправдывала в мыслях. Как бы он ни поступил, что бы ни сказал, как бы ни отреагировал на мои слова. Я всегда его боготворила. Даже когда были намеки, что он ходит налево. Я все равно не верила. А может…

Может, глубоко в душе я его даже прощала за это. Только бы он возвращался. Только был бы рядом. Со мной и детьми. Не оставил меня одну. И вот — моя расплата. Он просто выгонял меня под зад коленом. Пока я думала, как ему сказать, что забеременела третий раз. И собираюсь родить.

Я села на край дивана. Почувствовала, как он прогнулся подо мной. Как его ткань холодит ноги. В голове было странно пусто. Мысли не шли цепочкой — они всплывали обрывками.

Развод.

Документы готовы.

Ты все подпишешь.

Он не капли уже не сомневался. Не колебался. Он пришел не говорить, не обсуждать, ничего у меня уже не спрашивал — он пришел лишь сообщить. А я… я была уверена, что иду спасать семью. Ценой большого риска для себя и малыша.

— Мам, — дочка посмотрела на меня внимательнее, чем следовало. — С тобой все нормально?

Вот это было опасно. Я знала этот взгляд. Она всегда чувствовала, когда что-то не так. Даже в детстве. Особенно в детстве. Маша всегда была ко мне близка. Как дочка, мой первый ребенок. Моя кровь и мое прямое продолжение. Мое красивое новое зеркало, в котором я видела себя саму в ее годы. Только умнее, мудрее, с хорошей матерью, которая могла подсказать, как сделать лучше. Чтобы потом не жалеть.

Но теперь я сидела отдельно от всех и не знала, как жить дальше. Давала советы другим. А сама оказалась у разбитого корыта. Никому не нужна. Отработанный материал.

— Конечно, — ответила я автоматом. — Просто устала. Набегалась с утра. Да и только.

Она кивнула. Но не поверила.