Я закатил здоровый глаз к потолку. В моём детстве «Закусочной Олмстеда» уже и в помине не было, и никто из моих ровесников не то, что не пробовал овощной суп — даже не видал его. Когда я был ребёнком, то мечтал лишь умереть по-человечески. Других грёз у моего поколения не было.

Девочка что-то пролепетала. По-моему, она сказала: «кушать», но прозвучало это больше похоже на «куффи-куффи».

Мы покормили её остатками бабулиного омара, пока они не закончились. Но девочка всё равно хотела куффи.

Так мы и стали её звать.

Несколько следующих недель я ловил и вытаскивал больше омаров, раз теперь приходилось кормить два рта. Хотя сам я уже не ел человеческую пищу, смыслом жизни у меня стало кормить двух последних чистых или почти чистых людей, которые ещё оставались в Иннсмуте. И, конечно, чем чаще я выходил из лачуги, тем больше флотулумские нановирусы заражали меня и поселялись в моих клетках.

Месяц спустя я уже не мог носить те лохмотья, что сходили за мою одежду. Спина у меня сгорбилась и поросла грубой шерстью. Голова распухла вдвое против прежнего, гноящийся глаз втянулся внутрь черепа, ноздри увеличились в размерах и множились, пока фильтровальные отверстия не усеяли всё лицо и шею. Из пальцев проросли жгутики, которые ловили в пищу насекомых и биогенные вещества из воздуха. Этих веществ мне требовалось всё больше и больше.

В один день Бабуля задвинула Куффи себе за спину. Из-за бабулиного прикрытия слышалось, как девочка пережёвывает мясо. Набивая живот, она мурлыкала. Счастливая. По-человечески.

Таких вещей я уже не понимал. Теперь счастье для меня значило выплясывать среди медуз, впитывать их укусы и гудеть от экстаза, когда отрава заполняла мои вены и проникала в клетки.

— Думаю, пришла пора тебе уходить, Рэйзел, — сказала Бабуля.

Из моего единственного глаза хлынули горючие слёзы.

— Но я ещё человек! Да как ты могла такое сказать? Я не хочу жить в полном одиночестве! Я не хочу жить без тебя! — зарыдав, я рухнул на тюфяк из водорослей, ещё хранящий персиковый аромат девочки.

Это всё она виновата. Куффи виновата. Если бы не эта девчонка, во мне до сих пор оставалось бы 80 % человеческого, а не как сейчас… сколько? 50 % или меньше?

Что я есть? Чем я стану?

Будто прочитав мои мысли, Бабуля опять заговорила: — Ты — один из них, думаю, как минимум, уже наполовину помесь. Если останешься здесь подольше, Рэйзел, то, в конце концов, заразишь меня и заберёшь мою душу. Пожалуй, в таком-то возрасте это меня просто убьёт.

— Ни за что, — тихо отозвался я.

Из-за бабулиных юбок что-то пробормотала Куффи. Это прозвучало вроде «куфф-куффи».

Она хотела кушать. Опять.

Я выволокся на улицу, чтобы добыть ей пищи. Ночь над морем казалась снопом пронзённой звёздами черноты. У меня появилось тревожное чувство, что, наверное, это последний раз, когда я в одиночестве стою на краешке мыса, глазею на плещущие волны и слушаю карканье заражённых птиц.

Я выдвинул свои ходули, вцепился в каменистое морское дно когтями и присосками. Разбрызгивая воду, дошагал к вершам для омаров. В первой ничего не оказалось. Во второй тоже, как и в третьей. Когда я добрался до последней верши, то почти уже не надеялся, что нынешним вечером раздобуду пищи для Бабули и Куффи, но внутри клетки вцепился в проволоку один омар-крохотуля. Стоило надавить на клешню, закрывая её и омар разжал другую, которой ухватился за сетку. Я поднял его, намереваясь голыми руками отнести эту добычу в лачугу. В прежние времена мне понадобилось бы ведро.

Холодная вода доходила мне до пояса, пена смахивала на флегму ночного моря. Уходить не хотелось. Я задумался: как это место выглядело в старые времена, когда хозяевами Иннсмута были люди. Играли ли на песке детишки? Забегали ли они в море — все вместе? Смеялись ли они?

Когда омар вцепился клешнёй мне в пальцы, я едва это заметил. Щипок, всего лишь капля крови. Я утихомирил омара, сдавив ему клешню снизу. И тут меня как ударило: я понял, что делать.

Я сидел на песке и море ласкало мне ноги. Тёплые и сочные звёзды таяли у меня на горбатой спине, истекая соком с ночных небес. Я ощущал единение с целым миром.

У омаров между глазами есть мягкое место. Я вогнал ему в голову свой коготь. И через этот коготь выплеснул отраву моей крови — инфекционные флотулумские нановирусы, чтобы они обратили омара в одного из нас. Можно было угостить этим омаром Бабулю и Куффи. Мы могли стать единым целым с хозяевами. Я не остался бы в одиночестве.

Очнулись рассредоточенные системы, циркулирующие в моих клетках на самом глубоком уровнях:

МЫ ПОДПИТАЕМ ТЕБЯ. ЕШЬ. Пульсация.

МЫ — ОДНО ЦЕЛОЕ. Пульсация.

«Да, мы одно целое» , — подумал я, отозвавшись хозяевам. Мы микробы, мы пожираем плоть. Мы — заразное поветрие. Мы — смрад, жижа и светящиеся испарения. Мы — живые зонды. Мы — всё это.

ДА, ЭТО МЫ. Пульсация.