— Во мне их ДНК, — шепнул я Бабуле, когда удалось вернуться в сидячее положение. — Я чувствую, как они движутся внутри, из одной клетки в другую — пыл, страсть, тяга…

Она снова уселась на табуретку и, настороженно глядя на меня, сунула в рот кусочек омара и раскусила его между двумя острыми зубами. Бабулина кожа свисала складками, полосатыми, словно речное дно. В глазах лучился острый ум. Я догадался, о чём она думает.

Я подвёл её.

Я подвёл всю человеческую расу.

Бабуля — самый старый и, насколько мне известно, самым чистый человек во всём Иннсмуте, кроме младенцев. Она отсиживается в этой лачуге с тех времён, когда ей было столько же, сколько девочке на моём тюфяке.

Предположительно, я должен был пойти по её стопам, но давным-давно оступился, когда вытаскивал из моря верши для омаров. Клубок медуз ударил меня в спину, а пурпурное жало — в глаз, тот самый, который теперь полон гноя. Даже после утренней дозы Флотулумов, заражения во мне только процентов 40. «Я ещё человек, — подумал я, — на 60 % человек».

Ведь так?

После долгого молчания Бабуля проговорила:

— Эта девочка, как её зовут?

— Не знаю, — ответил я. — Всё случилось слишком быстро, чтобы у неё спрашивать.

— Заражена? — уточнила Бабуля.

— Думаю, нет. Я старательно оберегал её. Может, она до сих пор стопроцентно чистая. Эту девочку явно держали в доме. Наверное, её родители умерли от голода или болезни.

Мне хочется стать тем, кем я был — почти чистым, вроде Бабули и этой девочки.

Мне хочется, чтобы Бабуля любила меня.

Мне хочется любви. Человеческой любви.

Я одинок.

ЕШЬ МЕДУЗ. ТЕБЕ ЭТО НУЖНО. Пульсация.

МЫ ЕДИМ МЕДУЗ. МЫ — ЭТО ТЫ. Пульсация.

Заткнитесь.

— Нужно любой ценой уберечь эту девочку, — решила Бабуля. — Ты ведь это понимаешь, правда, Рэйзел?

Моя голова пошла кругом. Бабуля больше не любила меня. Бабуля бросала меня на растерзание волкам, Флотулумам — хозяевам Иннсмута. Да пропади пропадом эта девчонка. Не желаю видеть её тут, в лачуге, с моей Бабулей. Было куда лучше, пока эта соплячка мне не встретилась.

— Ты хочешь упрятать её в эту стальную тюрьму, как поступала со мной? — сказал я. — Мне известно, на что это похоже. Не с кем дружить, не с кем играть, никакой девушки для меня или когда-нибудь парня для неё. Это не жизнь, Бабуля. Я уж не говорю про ту истину, что, без последнего мужчины и последней женщины человеческая раса не сможет возродиться. Если эта девочка проживёт достаточно долго, однажды она столкнётся с такой проблемой лицом к лицу. Я уже несколько лет с ней сталкиваюсь.

— А там разве жизнь, Рэйзел? — возразила Бабуля. — Разве лучше будет, если она уступит Флотулумам, — она помолчала и прибавила, — как ты?

— Я ещё человек, — прошептал я.

Бабуля не стала отвечать. Она насупилась и отвернулась.

Если девочка будет расти, как и я — прячась в этой лачуге, то пройдёт не так много времени, прежде, чем она останется одна-одинёшенька, неспособная о себе позаботиться. Бабуля долго не протянет. Она уже слишком старая. Печаль затопила мою душу. Жизнь этой девочки станет неотличима от моей собственной. Всё это время она проведёт, мечтая умереть, умереть по-человечески.

Детское лицо во сне было кротким и наивным, даже милым. Я провёл рукой по её волосам. Они оказались гораздо мягче, чем щупальца флотулумских медуз. Кожа румянится невиданным мною раньше оттенком — розоватым, а не серо-зелёным, как у любого человека или помеси. Руки словно выкрашены персиковой пастелью. Ногти грязные и обломанные, а одежда ещё хуже. Ноги босые и все ступни в кровавых пятнышках.

Бабуля засопела, её дыхание клокотало, словно река, выбрасывающая булыжники к высотке.

— Рэйзел, ты ведь можешь просто забрать эту девочку и уйти? Возможно, если спасётесь вы оба…

— Она может покинуть Иннсмут и выжить, но, Бабуля, я-то не могу её забрать.

— Она слишком маленькая, чтобы спасаться в одиночку, — заметила Бабуля.

Я кивнул.

— Боюсь, я тут завяз. Мне не удастся уехать ни в Ньюбери, ни в Аркхэм. Не удастся выжить, не накачиваясь биогенными веществами, которые требуются флотулумским устройствам в моих клетках. Не удастся поесть, не вытягивая эти вещества из воздуха. Если я и сбегу, то в дороге помру с голода. К тому же, — добавил я, — в любом другом городе могут оказаться их собственные наноинфекции, иные виды устройств, может, ещё похуже наших.

— Мне очень жаль, милый мой Рэйзел. Нас осталось так мало и с каждым днём всё меньше и меньше…

— Пока что я такой же, как ты, Бабуля, — негромко проговорил я.

— Да, дорогой, — откликнулась она, — знаю.

Ничего никогда не становится лучше, а только скатывается к ещё худшему.

Мы легли спать, а когда проснулись, уже наступила ночь и девочка проголодалась.

Бабуля крепко обняла её и постаралась говорить понежнее.

— Бывало, в детстве я ела овощной суп в месте под названием «Закусочная Олмстеда».