Лязг металла эхом прокатывается по коридору, вырывая меня из мыслей о Женеве. Звук становится громче по мере того, как кто-то приближается к моей камере. Мне даже не нужно поднимать голову, чтобы понять, кто это. Ритм шагов и едва заметное шарканье стертой подошвы выдают офицера Дженнингса. Мужчины, который гордится своей властью, но при этом настолько неуверен в себе, что компенсирует это показной бравадой.

Хотя, если бы мы мерялись членами, он бы точно разревелся.

Когда Дженнингс подходит к моей камере, он останавливается, одной рукой сжимая прутья решетки, а другую положив на дубинку на поясе. Он коренастый, с животом, нависающим над ремнем, и постоянно красным лицом от злоупотребления алкоголем. Форма безупречно выглажена, но ботинки потертые и заляпаны грязью. Его внимание к деталям проявляется лишь тогда, когда ему это выгодно.

— Прогулка, — говорит он. — Не заставь меня пожалеть об этом.

Медленная, расслабленная улыбка расползается по моему лицу.

— Ты ранишь мои чувства, Дженнингс. Когда это я доставлял проблемы?

Его глаза сужаются, по лицу пробегает вспышка раздражения.

— Не играй со мной. Мы оба знаем, какая у тебя репутация.

— Репутация? — прижимаю руку к груди, изображая оскорбление. — Да я образцовый заключенный.

Дженнингс фыркает и бросает взгляд вдоль коридора, чтобы убедиться, что никто не подслушивает.

— Образцовый, как же. Я выпускаю тебя только потому, что так положено по протоколу. Но стоит тебе сделать хоть что-то подозрительное, и я тут же отправлю твою задницу в карцер.

Вот в чем особенность Дженнингса… Он любит строить из себя крутого, но читается элементарно. Подергивание пальцев у дубинки и то, как его взгляд мечется по углам, когда ему кажется, что я смотрю слишком внимательно, выдают страх. Не такой, чтобы он отказался выполнять работу, но достаточный, чтобы держать его в постоянном напряжении. Он боится не бунта или драки.

Он боится меня.

И я намерен оставить всё как есть.

— Я буду паинькой, — спокойно говорю я, поднимаясь и неспешно направляясь к двери. — Слово скаута.

— Ты не скаут, — бурчит он, открывая дверь и тут же отступая, держась на безопасном расстоянии, пока я выхожу. — Не делай глупостей. Лучше не испытывай меня.

Я одариваю его еще одной улыбкой — на этот раз холодной.

— О, Дженнингс. Ты так говоришь, будто я не способен убить тебя просто ради удовольствия.

Он ничего не отвечает, лишь дергает головой в сторону коридора. Я неторопливо иду следом, расслабленно опустив руки по бокам. Охранник пристально наблюдает за мной, готовый защищаться при первом же признаке опасности, всё его тело напряжено.

Когда мы выходим во двор, воздух меняется. Он заряжен, но чего еще ожидать, когда в одном месте собирается толпа убийц? Заключенные держатся небольшими группами, их голоса тихие, а взгляды цепкие. Солнце палит по растрескавшемуся бетону и выжженной траве, запах пота пропитывает всё вокруг.

Я окидываю пространство взглядом с привычной легкостью, скользя по кучкам преступников. Они предсказуемы — каждая группа строго следует своей роли: позеры-громилы, хищники, выискивающие слабых, и одиночки, которые считают, что невидимость равна безопасности.

В дальнем углу я нахожу долговязого заключенного с круглыми испуганными глазами, расхаживающего взад-вперед. Его ботинки топчут траву, движения методичные, почти ритмичные, а пальцы подрагивают на ходу, словно он считает шаги или проводит в уме расчеты.

И снова здравствуй, Малыш.

Я наблюдаю за ним еще несколько секунд, прокручивая в голове план. Он идеально подходит для того, что я задумал. Такого, как он, не нужно запугивать. Этому парню требуется лишь правильное давление и обещание.

— Дженнингс, — говорю, даже не глядя на охранника. — Можешь расслабиться. Я просто вышел подышать свежим воздухом.

Он ворчит в ответ, но я чувствую его взгляд на себе, его скепсис висит в воздухе, как вызов. Пусть сомневается. Пусть смотрит. Когда я закончу, он даже не поймет, что всё это время тоже был частью плана.

Пока же моё внимание сосредоточено на Малыше. Парень — не боец по натуре. Он мыслитель. Но не настолько, чтобы быть невосприимчивым к манипуляциям. Напротив, именно это делает его идеальной мишенью.

Тревожность Малыша почти осязаема — она окутывает его, словно саван. В том, как он сутулится. В том, как его взгляд дергается к каждой тени, будто он ждет, что оттуда что-то выскочит. Он уже в ловушке собственного разума.

Я подхожу медленно, не торопясь, будто просто наслаждаюсь солнцем, как и все остальные. Малыш поднимает взгляд, когда я приближаюсь, наши глаза встречаются на долю секунды — и он тут же отворачивается.

— Добрый день, — говорю дружелюбно, сохраняя легкий тон. Я замираю в нескольких шагах — достаточно близко, чтобы привлечь внимание, но не настолько, чтобы спугнуть его.

Малыш замедляет шаг, но не останавливается.

— Чего тебе? — голос низкий, настороженный. Он больше не смотрит на меня, его внимание приковано к земле, а пальцы нервно подергиваются по бокам.

Я тихо усмехаюсь, скрещивая руки на груди.