— Когда ты обычно раздаёшь всем пряничных человечков?

Она смотрит на Адама, потом на меня:

— Позже. После ужина.

Я моментально считываю подтекст: Адаму не нравится, когда она раздаёт их вовремя его бранча чтобы не затмевала. И, увы, меня это не удивляет, хотя я знаю этого человека всего три дня.

— А в этом году раздай раньше, — предлагаю я.

— Нет-нет, лучше потом, — возражает Мэдди.

— Я хочу своего сейчас, — поддерживает меня Джакс, отодвигая свою сдобу. — Я соскучился по прянику.

Мэдди смотрит на брата, будто у него вторая голова выросла.

— Ты же терпеть не можешь пряники. Я всегда делаю тебе вариант с сахарным печеньем.

— Давай уже, Мэдс, — закатывает глаза Джакс.

Мне нравится брат Мэдди. С первого взгляда видно, что он искренне заботится о ней. А ещё он признал меня союзником, потому что чувствует: я тоже за неё. От этого у меня в животе снова появляется то тёплое, странное чувство.

Дот тоже требует пряник. Мистер Пламли поддерживает.

— Я принесу, — говорю я, отодвигая стул. Потом бросаю невинный взгляд на Адама. — То есть, конечно, если Адам не возражает?

Адам выглядит так, будто возражает. Очень. Его лицо — смесь раздражения и досады, но он не может прямо об этом сказать. Иначе будет выглядеть как полный придурок.

Так что он вынужден кивнуть.

— Превосходно, — вскакиваю я и направляюсь за печеньем.

— Я помогу, — коротко говорит Мэдди.

И идёт за мной. Закрывает за собой дверь кладовки.

Кладовка очень маленькая.

Настолько маленькая, что мы почти прижаты друг к другу.

Я смотрю на неё сверху вниз, остро ощущая нашу близость. Тепло её тела. То, как она такая хрупкая, но полностью заполняет пространство. Её духи смешиваются с запахом пряников. Её дыхание частое и неглубокое.

От этого звука сердце у меня ускоряет бег, пульс сливается с её частым дыханием.

Я делаю шаг ближе (если это вообще можно назвать шагом), убирая оставшийся между нами дюйм, и теперь мы стоим вплотную друг к другу. Я одариваю её озорной улыбкой.

— Если тебе так хотелось быть ко мне поближе, можно было просто убрать стену из подушек в нашей кровати, знаешь ли.

Она бросает взгляд влево, вправо, и её щёки заливаются румянцем будто она внезапно начинает сомневаться в мудрости решения запереться со мной в кладовке.

— Я просто хочу понять, зачем ты устроил такую сцену из-за какого-то печенья?

— Потому что никто не смеет ставить Мэдди в угол, — парирую я. — Я бы, конечно, мог предложить изобразить тот момент из «Грязных танцев», чтобы подкрепить свои слова. Уверен, у меня бы получилось. Но боюсь, мы бы разнесли кладовку в щепки, и все решили бы, что мы тут… шалим. Или, напротив, ведём себя очень хорошо в зависимости от интерпретации.

Она издает нервный смешок.

— Во имя всего святого, Себ, что ты вообще сейчас несёшь?

— Я о том, что ты должна наслаждаться каждой секундой, пока Адама выворачивает наизнанку. Но вместо этого ты ведёшь себя так, будто всё ещё боишься задеть его чувства. Словно всё ещё прячешься в его тени, лишь бы не расстроить.

Её глаза становятся ещё шире, когда мои слова до неё доходят. Чтобы ещё яснее выразить свою мысль как достойный муж, которым я стремлюсь быть, я поднимаю руку и убираю прядь с её лица, пальцами нежно касаясь скулы. Она вздрагивает, и я продолжаю, скользя ладонью к её затылку.

— Ты заслуживаешь, чтобы тебя замечали, Мэдди. Заслуживаешь, чтобы тобой восхищались. Чтобы все эти люди смотрели на тебя с уважением, разговаривали с тобой по-другому. И я, как твой муж, делаю всё, чтобы ты получила это. Всё, чего ты достойна.

Она сглатывает, и я её понимаю. Вдруг становится трудно дышать. Всё вокруг будто раскалено, лихорадочно, и в тех местах, где мы соприкасаемся, пробегает ток. Она смотрит на меня снизу вверх, зрачки расширены, дыхание сбивчивое, губы приоткрыты…

Полные губы, которые просто просятся, чтобы их поцеловали.

— Ты особенная, Мэдди, — говорю я, сиплым от эмоций голосом, едва узнавая себя. — И я сделаю всё, чтобы ты это поняла.

Я наклоняюсь ближе, преодолевая последние сантиметры, отчаянно желая узнать, какова она на вкус.

Она поднимает лицо, глаза закрываются, с губ срывается лёгкий вдох.

— Показать тебе, какая ты красивая, — шепчу я, приближаясь ещё. Глаза у меня тоже уже закрыты.

Потому что она и правда красивая. Моя жена потрясающе красивая.

И я чертовски намерен убедиться, что она это знает.

— Что вы там делаете?! — голос Адама разносится, как удар грома. Жар в моих жилах сменяется холодом, и я распахиваю глаза.

Мы с Мэдди отскакиваем друг от друга — насколько позволяет тесное пространство. Я смотрю на неё: глаза всё ещё горят, дыхание сбивчивое, кожа раскалена, взгляд потерянный.

Я тихо ругаюсь сквозь зубы. Адаму действительно стоило бы последовать совету с той таблички, что дала ему Дот: перестать быть мудаком.