Я оборачиваюсь. Ниам послушно ушла, наверное, вернулась к своим мишкам. Я представляю её на кухне — моей любимой комнате в этом доме, где распахнутые настежь окна открывают вид на цветы и горы. Входит её мама — смутный, безликий образ — с тарелкой тёплого печенья, ставит её перед дочерью.

Фантазия, которую когда-то придумала я. Но так и не прожила.

Взгляд Каллума затуманен, будто говорит на языке, который я уже разучилась понимать. Глядя на него, среди всей этой красоты, я впервые за долгое время чувствую себя дома.

И при этом — безмерно потерянной.

Он проводит рукой по затылку, как раньше, когда дядя особенно придирался к нему из-за работы. Жест всплывает в памяти так естественно, что во мне вспыхивает желание сократить расстояние между нами, будто ничего не случилось.

Но случилось. Она случилась. И я уже никогда не стану той, что была прежде.

Он отводит взгляд через несколько долгих секунд, оставляя меня наедине с чувством, которому я не нахожу названия.

— Позволь хотя бы вызвать тебе такси.

Я киваю, запрокидываю голову, позволяя редкому лучу солнца коснуться щёк. Надеюсь, его тепло сможет растопить лёд вокруг сердца. Волосы, которые ещё вчера доставали до талии, теперь касаются плеч. Я вдыхаю так глубоко, что воздух жжёт грудь, и, наконец выдыхая, произношу: — Не беспокойся. Я дойду пешком.

— Ты уверена? — начинает он, но я уже отворачиваюсь. Заворачиваюсь в кардиган поплотнее и молюсь, чтобы ирландская погода хоть раз оказалась на моей стороне.

Глава вторая

Каллум

Если бы кто-то спросил меня двадцать минут назад, верю ли я в призраков, я бы ответил: Да ни за что. Но Леона Грейнджер, стоящая на моём пороге, была ничем иным, как привидением.

Даже когда я потёр глазницы тыльными сторонами ладоней так сильно, что перед глазами вспыхнули звёзды, она всё ещё стояла там, когда я вернул очки на место. Леона идёт к концу улицы, и каштановые волны её волос развеваются на ветру. Когда я знал её, густые пряди ниспадали до середины спины, мягкие и тяжёлые. Память о её шелковистой, смуглой коже под моими пальцами, когда я отводил волосы, чтобы расстегнуть застёжку лифчика, пробивает током ладони, заставляя их дрожать от желания вновь ощутить это прикосновение.

Я сжимаю кулаки так крепко, что боль убивает это чувство.

Она поворачивает на главную дорогу, ведущую в город, и вскоре исчезает за пушистыми колокольчиками фиолетовых наперстянок, которые, вопреки холодам, всё ещё цветут. Я изо всех сил заставляю себя не бежать за ней, не схватить за руку, не развернуть лицом к себе. Не потребовать объяснений. Каждая клетка моего тела жаждет понять, почему она так и не вернулась, почему теперь мы враги по разные стороны линии фронта, а не боремся вместе, с тем мраком, что поселился в её глазах.

Я качаю головой, раздражённый собой — за то, что она всё ещё может меня так зацепить. За десять лет я усвоил одно: не всегда есть объяснение. Некоторые люди просто эгоистичны и не способны выдержать настоящие отношения, когда становится трудно. И я больше не позволю им занимать место в моей голове. Ни Кэтрин. Ни Лео. Никому.

— Папа! Нам нужно больше чая!

Я выдыхаю, позволяя злости постепенно ослабеть, замедлиться до лёгкого пульса в груди и исчезнуть. Точно так, как учил Гранда. Он был единственным отцовским примером в моей жизни, и когда впервые увидел меня с Ниам на руках — оба красные от крика и обиды: я жаловался, что Кэтрин ушла, а малышка плакала по маме — он взял на себя задачу объяснить, что я больше не могу держаться за такие чувства.

— Общество скажет тебе, что мужчина — это боец, солдат, воплощение гнева, — сказал он. — Но этой девочке не нужен боец. Ей нужен мягкий берег, куда можно упасть.

Он был прав тогда — и прав сейчас. Пока небо медленно заволакивает тучами (ведь единственное надёжное в здешнем солнце — то, что оно ненадолго), я разворачиваюсь на пятках и возвращаюсь в дом, захлопнув дверь, оставив по ту сторону весь гнев и обиду.

Мои шаги отдаются гулким эхом по светлому дубовому полу, задавая ровный ритм дыханию. Заворачивая за угол на кухню, я чувствую, как с прохладным ветром в дом проникает запах цветов. Прохожу мимо Ниам, хватаю её за ворот свитера и натягиваю ткань на голову, вызывая заливистый смех, наполняющий комнату музыкой.

— Ой, прости, не так, да? — дразню я, закрывая окна и запирая холодный ветер, набирающий силу перед дождём. Где-то на краю сознания мелькает тревога за Лео, идущую под ледяной моросью, но я быстро отгоняю мысль. Натягиваю свой свитер поверх головы, превращаясь в нелепую пародию на черепаху. Когда-то я впервые сделал это, пытаясь вывести Ниам из истерики — и это стало единственным надёжным способом вызвать её улыбку. Улыбку, в которой я так отчаянно сейчас нуждался.

Когда я оборачиваюсь, она хохочет так, что падает на пол.

— Что? — делаю вид, что удивлён. — Мне казалось, так выглядит лучше!