Это ведь была не совсем ложь. Лео — действительно мужское имя, и я правда ненавижу, когда меня так называют. Но воспоминание о том первом разговоре — когда он ещё не ненавидел меня — вспыхивает в сознании, таким ярким контрастом к нынешней враждебности.

Я почти чувствую его руку — широкую, тёплую, осторожную — как она запутывается в моих каштановых волосах, прижимает меня ближе. Воспоминание живое: как он легко прикусывает переносицу, где она сморщилась от недовольства. Укус заставляет меня расслабиться, и я начинаю смеяться, а его лицо меняется — от широкой улыбки к серьёзному взгляду, в одно мгновение.

— Почему ты настаиваешь на этом уродливом имени?

— Потому что, — шепчет он, разглядывая меня так, будто я и правда создана кистью старого мастера. Произведение искусства. То, что заслуживает поклонения. — Чем короче твоё имя, тем больше раз я успею произнести его на одном дыхании.

И он говорил его. Снова и снова. Эти священные слоги, превращённые в молитву.

Он наблюдает, как я вспоминаю; я вижу это в его глазах — почти таких же зелёных, как трава на холмах за коттеджем. На мгновение он смягчается, прежде чем реальность всех прожитых лет снова встаёт между нами стеной, разделяя тех, кем мы были, и тех, кем стали сейчас.

— Зачем ты пришла? — Его голос звучит ровно, безжизненно, несмотря на жёсткое выражение лица. Ни капли жара, заливающего его скулы, не переходит в слова. Внезапно он кажется уставшим, будто этот жалкий разговор состарил его на десяток лет.

Мой взгляд падает на руку, судорожно сжатую вокруг ожерелья. Я никогда по-настоящему не позволяла себе представить этот день, и теперь, когда он настал, я чувствую себя совершенно выбитой из колеи. После всего, что произошло, я гнала от себя любые мысли об этом месте — и тем более о Каллуме. Было слишком больно. Всё это только усиливало моё чувство вины. Гораздо легче было похоронить эти чувства, оставаясь дома — в стране, на землю которой никогда не ступал Каллум. Подальше от напоминаний обо всём, что я потеряла.

Но тщательно выстроенная жизнь, которую я создала, начала рушиться. Мой безопасный, пусть и предсказуемый, брак закончился. Вернуться жить к родителям впервые со времён окончания школы было тяжело, но терпимо. Хватало бытовых забот, чтобы во время развода разум не успевал блуждать.

А потом, когда скучная, но стабильная работа — мой главный якорь — попала под сокращения, я вдруг оказалась без опоры. Потерянной. За два дня я успела и принять решение, и купить билет. Ещё через сутки уже стояла на взлётной полосе. А теперь, стоя на его пороге, я понимаю, что слишком поздно придумывать, как сказать: «Моя жизнь сломалась с того дня, как мы в последний раз разговаривали, я ужасно ошиблась, и… кстати, у тебя была дочь» — так, чтобы это прозвучало достойно.

Он отталкивается от дверного косяка, опуская руки на бёдра.

— Да брось, Лео, у меня не весь день свободен. Что бы ты ни хотела сказать — просто выложи уже.

Уши будто вспыхивают пламенем. — Я…

— Папа! Кто это?

Тоненький голосок принадлежит маленькой девочке — кудри цвета пшеницы, как у отца, в беспорядке спадают ей на плечи. Она подбегает, обвивает ручкой его ногу и заглядывает на меня снизу вверх.

— У тебя есть дочь.

Тот, кто не слушает внимательно, не уловил бы оттенок в моём голосе, но для меня эти слова звучат, как выстрелы. Я отступаю назад, и впервые жалею, что не согласилась на предложение таксиста подождать в конце улицы. Он улыбался тогда как-то странно, словно знал то, чего не знала я — про угрюмого мужчину, ожидавшего меня в этом домике, будто сошедшем со страниц сказки.

— Хочешь чаю? — девочка застенчиво улыбается, в её улыбке видна щербинка между передними зубами, и из-за неё появляется лёгкая шепелявость. — Я как раз налила своим мишкам. Они добрые, не бойся!

Я сглатываю ком в горле, заставляя все сорок три мышцы, отвечающие за улыбку, сделать свою работу, хотя внутри всё умирает. Надеюсь только, что это выглядит менее болезненно, чем чувствуется.

— Нет, милая, мне не следовало приходить. Но спасибо.

Как мне вообще не пришло в голову, что у него теперь своя жизнь — жизнь, где нет места для меня? У него семья. Дочь. Партнёрша. Возможно, ещё дети. Вместе они живут той самой мечтой, которую когда-то рисовали мы — под этой самой крышей, миллионы лет назад, когда могли сбежать в деревню на выходные, и я ещё не была матерью без ребёнка.

Каллум прочищает горло, похлопывает девочку по плечу, мягко направляя её обратно в дом. На его безымянном пальце нет кольца, но мне от этого не легче. Он ведь когда-то говорил, что в Ирландии пары могут быть вместе двадцать лет, прежде чем решатся на свадьбу. Их связывает не штамп, а преданность. Мне это всегда казалось трогательным — до этого самого момента, когда неосознанная ревность отравляет кровь.

— Ниам, — он произносит имя как «Нив», хотя я знаю, что пишется иначе. Ах, эти ирландские согласные. — Иди, дорогая. Лео уже уходит.

Я киваю, давлю рыдание, подступающее к горлу, и отворачиваюсь. Я ведь даже не успела подключить международный тариф, так что вызвать такси не смогу.

— Лео, подожди.