Первый человек, которого я подвела — моя нерождённая дочь. С того дня я поступаю так же со всеми в своей жизни — настолько, что это стало чертой моего характера, за которую моя мать чувствует себя обязанной отвечать.

Мысли о дочери, весь день маячившие где-то на краю сознания, внезапно прорываются наружу. Сквозь слёзы, застилающие глаза, я пересекаю комнату, вытаскиваю из переднего кармана чемодана тетрадь и возвращаюсь с ней в кровать.

Уткнувшись под одеяло, я открываю первую чистую страницу, не позволяя взгляду задерживаться на мучительных записях до неё. Щёлкнув ручкой, которую использовала как закладку, я начинаю говорить с ней — единственным возможным способом.

Моя дорогая Поппи,

Я добралась до Ирландии после долгого перелёта — и долгих лет. Дублин прекрасен, но сельская местность будто из другого мира. Я представляю, как ты бежишь по полям и смеёшься, глядя на овец. Бриз, дующий от залива, поднимается по реке к Кахерсивину, наполняя воздух солью и движением. Думаю, у тебя были бы волосы, как у твоего отца, и этот ветер взъерошивал бы твои кудри. В самом красивом смысле, конечно.

Полет прошёл в целом спокойно. На борту было двое младенцев, они сидели передо мной. Я слышала недовольные вздохи пассажиров, чьи сны прерывали их крики, но мне это не мешало. Эти бедные малыши ведь не понимали, почему у них болят уши от перепада давления — знали лишь, что болят. Невозможно винить их за это. Вместо того чтобы жаловаться, я просто смотрела в окно. Иней, словно запотевшее дыхание, медленно расползался по стеклу, отрезая меня от тёмного океана внизу. Я чувствовала себя как рыба в аквариуме — весь мир по ту сторону стекла, но никто не смотрит внутрь. И я до сих пор не знаю, хорошо это или плохо.

Мне так хотелось, чтобы ты была со мной в том самолёте, малышка. Я часто думаю о том, что ты не увидела, чего никогда не увидишь. В первые месяцы после того, как я потеряла тебя, мама прислала мне песню, написанную женщиной, пережившей то же самое. В ней пелось, что когда ребёнок умирает, Бог возвращает его к самому началу времён и показывает, как всё происходило. Я люблю думать, что это правда. Что, может быть, ты видела гораздо больше, чем я. Расскажешь мне обо всём, когда мы снова будем вместе.

Сегодня я видела твоего папу. И твою сестру. Представляешь — у тебя есть сестричка. Она вылитый Каллум, такая, какой я всегда представляла тебя. Они чудесная пара. Настоящая семья.

Я не знаю, что надеялась найти, когда приехала сюда. Думаю, я просто не позволяла себе задумываться, боясь. Боясь, что он забыл. Боясь, что я — никогда. В этом страхе я не учла, что у него уже целая жизнь, в которой нас нет. Что, рассказав ему о тебе, я могу разрушить то, что он построил в наше отсутствие.

Теперь я не знаю, что мной движет — логика или страх. Я так устала бояться. Я позволила себе отказаться от всего, спрятала голову в песок, надеясь, что так будет безопаснее, — лишь бы не чувствовать боль. Лишь бы больше не терять так, как потеряла тебя.

Что, если уже слишком поздно всё исправить? Что, если я слишком долго молчала?

Я постараюсь, Поппи. Всё, что могу — это постараться.

Я люблю тебя, малышка. Мы ещё увидимся.

Мама.

Глава четвёртая

Глава четвёртая

Каллум

— Ты серьёзно звонишь мне в единственный день недели, когда я тебя не вижу?

Я сжимаю переносицу, напоминая себе, что не стоит так остро реагировать на её попытку пошутить. — И я тебя люблю, мам.

— Конечно любишь. Я ведь лучшая! — она хихикает. — Ну, как мой любимый ребёнок?

Хорошо, что она не видит, как я закатываю глаза — иначе получил бы по голове. Я снова смотрю на Ниам.

— Солнышко, бабушка хочет узнать, как у тебя дела.

— Я же видела её вчера! — кричит она через плечо, не прерывая игру со своим мишкой.

— Вы с ней одинаковые, — бурчу я. Сжимаю кулак и прижимаю к груди, пытаясь размять узел, что сжимает сердце. Без толку. Когда рука начинает дрожать, решаю, что лучше отойти подальше от лишних ушей, и медленно иду по коридору к своей комнате.

— Она — моя гордость и радость, — почти вижу, как мама сияет на том конце провода. Скорее всего, она по уши в чистящих средствах, старается удержать свой маленький пансион на плаву. В городке, где меньше двух тысяч человек, и большинство — рыбаки, сложно найти помощников. А просить о помощи она не умеет. — Так чего ты хотел, сынок?

Воздух застревает в горле, слова не идут. Отчасти мне всё ещё кажется, будто это был сон. Пока я не скажу вслух, всё останется лишь вымыслом. Появление Лео на моём пороге будет всего лишь лихорадочным видением, от которого я уже проснулся, а не реальной проблемой, с которой нужно разобраться. Я не раз видел её в кошмарах — чем это отличалось?

Мамино выразительное покашливание резко возвращает меня к действительности.

Тихо, едва слышно, я наконец выдыхаю в трубку: — Она здесь.

— Кто здесь?