— Он всю жизнь просидел за рабочим столом. Разве можно его винить?

Папа ушёл на пенсию рано, будучи одним из самых высокооплачиваемых бухгалтеров в компании Stabler Electric — многомиллионной фирме по автоматизации и управлению энергией. Что бы это ни значило. Я перестала пытаться понимать, чем они там занимаются, ещё после пятой рождественской вечеринки, на которую меня потащили подростком. Там собирались в основном пожилые мужчины с седыми волосами в носу, рассуждавшие о «реальном времени автоматизации» с сияющими от восторга стажёрами. Я стояла у стены и просто ждала, когда всё это закончится.

Когда получила водительские права, я просто перестала туда ходить.

После того как мой брат и я закончили колледж и обзавелись семьями — другими словами, перестали сидеть у родителей на шее, отец решил, что можно и отдохнуть. Поэтому возвращение домой и вторжение в их идиллию стали особенно болезненными.

Я прислоняюсь к железной спинке кровати, вытягивая одну руку и прижимая телефон к уху.

— Скучаю по тебе, мам, — шепчу. Она, конечно, слышит.

— И я по тебе, Леона. Когда ты вернёшься домой?

Сердце сжимается. Прежде всего потому, что я больше не чувствую, что то место, о котором она говорит — действительно мой дом. Если быть честной, я вообще не уверена, что он у меня есть.

— Не знаю, мам. Тут ещё есть несколько дел, которые нужно закончить, — мой взгляд уходит к окну, за которым серое, свинцовое небо. От этого вида в голове становится спокойно, несмотря на весь хаос внутри.

— С деньгами всё в порядке?

— Да, я работаю неофициально у хозяйки пансиона, где живу, — усмехаюсь. — Только не выдавай меня ирландским властям, а то депортируют.

— Мой рот на замке, — говорит мама, и я почти вижу, как она делает свой жест — будто застёгивает губы на молнию и выбрасывает ключ. Она делала это со мной с самого детства, ещё когда мои «страшные секреты» заключались в том, что мальчик из детского сада попытался подержать меня за руку.

Пустяки — но она хранила их, как клятву.

— Хозяйка, кстати, мама Каллума, можешь себе представить? — говорю я.

На линии воцаряется тишина. Намного дольше, чем требуется маме, чтобы что-то ответить. Я нервно добавляю:

— Как мал мир, да?

— Очень мал, — произносит она наконец.

Теперь я сама позволяю тишине повиснуть между нами, пока она не становится неловкой — совсем не в духе наших разговоров.

— Леона, — наконец говорит она, — что ты там вообще делаешь? Ты годами не упоминала Каллума, а теперь вдруг летишь на другой конец света, чтобы увидеть его. — Она делает паузу, чтобы слова осели. — Я просто не понимаю, какая у всего этого цель.

— Никакой цели, — отвечаю, покусывая ноготь.

Моя милая мама — после всех этих лет управления домом, детьми и мужем-трудоголиком — до сих пор сводит всё к целям и задачам. В её мире на всё есть план, список шагов и пунктов для галочки. Если ты ничего не отмечаешь в списке, зачем вообще тратить время? Их бесконечные путешествия на пенсии — это так же для неё, как и для отца: спланировать поездку, вычеркнуть, повторить. Это даёт ей чувство цели.

Она ужасно боится, что у меня этого нет. И я начинаю понимать, почему она тревожится.

— Ну, а что он сказал, когда увидел тебя? Наверняка у него уже есть жена, дети, — говорит она с притворной небрежностью, но я слышу, как в тот же миг она об этом жалеет. Мысль щёлкает у неё в голове, и она буквально прикусывает язык на полуслове.

— Он, эм… особо ничего не сказал, — закрываю глаза, представляя его лицо в тот день, когда я появилась на его пороге: холодное, острое. Потом оно меняется — теперь это тот мужчина, что сидел напротив меня при свете камина, открытый, жаждущий ответов, с уснувшей Ниам между нами. — У него есть дочь.

Мама грустно гудит на другом конце линии.

— Сколько ей?

— Пять будет в январе. — Я знаю, потому что она постоянно мне напоминает.

— Можно я спрошу кое-что? Только обещай не расстроиться.

Напряжение сжимает шею, я подкладываю подушку за спину, будто она может избавить от такого рода боли. — Конечно, мам.

— Это он отец?

Рука дрожит, тянется к лицу — и только тогда я понимаю, что щека мокрая. Слёзы. Я даже не почувствовала, когда они потекли. С какого момента? Когда услышала голос матери? Когда произнесла имя Каллума?

— Да, — шепчу, выдыхая остаток воздуха. — Мне нужно идти, мам.

— О, милая, — вздыхает она. — Мне так жаль.

— Я перезвоню позже. — Я кладу трубку, не дожидаясь ответа.

Пустота комнаты наваливается, давит, будто мигрень, расползающаяся по всему телу. Почти ничего не вижу сквозь слёзы, на ощупь тянусь к тетради и ручке на тумбочке. Капли падают на страницу, расплываются солёными разводами чернил, пока я изливаю душу нашей девочке.

Моя дорогая Поппи,