На секунду я замираю, прежде чем понимаю, что он подшучивает. И едва сдерживаю идиотскую, девчачью улыбку.

— Сам бы на себя посмотрел, — фыркаю я, прищурившись. — Все твои песни про… — Я поднимаю брови: ну ты понял.

Улыбка Холлорана могла бы поджечь меня, как спичку.

— Да неужели?

— Брось, — смеюсь я, чувствуя, как краснею. — Ты ведь понимаешь, что творишь. Девчонки по всей стране страдают от туннельного синдрома8 из-за тебя.

Холлоран давится воздухом от ужаса, и я не могу перестать смеяться. Он чертовски мил, когда теряется.

— Господи, — бормочет он, задыхаясь. — Я бы щедро заплатил, чтобы выкинуть это из головы.

— Это факт. Для большинства женщин ты — секс-бог. И что ты собираешься делать со всей этой ответственностью?

На фоне тихого гудения льдогенератора Холлоран задумчиво проводит рукой по губам.

— Сломаюсь под тяжестью невозможных ожиданий?

Слишком скромный. Слишком обаятельный. Слишком талантливый.

Яркий свет в коридоре отбрасывает тени на его челюсть и грудь, и я не могу не проследить взглядом по этой линии. Кажется, мой халат сам пытается сползти с меня.

— Мне не стыдно писать песни о любви, — наконец говорит он. — Это чувство не менее мощное, чем всё остальное, о чём я мог бы петь.

Я никогда не думала об этом именно так, но, честно говоря, нетрудно представить, что у Холлорана в этом плане всё гораздо интереснее, чем у меня.

— Что меня забавляет, — продолжает он, — так это то, как часто люди принимают мои песни не о сексе за песни о сексе, и наоборот. Не то чтобы меня это сильно беспокоило.

— Правда? — я вспоминаю те строки, от которых мне стало жарко в автобусе. — Например, «Consume My Heart Away»?

— Нет, — качает он головой. — По крайней мере, не для меня. Хотя, по сути, песня завершается только тогда, когда её слышит слушатель, верно? Только он придаёт ей смысл.

— Наверное, — говорю я, обдумывая его слова. Никогда не смотрела на музыку так, будто слушатель — это последний штрих к произведению. — Можно спросить, о чём она тогда? Если не про… намёки?

В его глазах мелькает озорной блеск.

— Не имею ни малейшего представления, о какой песне вы говорите, мисс.

Я думаю процитировать слова, но это кажется слишком личным. Поэтому просто пою — мой голос под гул льдогенератора звучит почти шёпотом:

— Когда она встретила меня впервые, чисты были замыслы мои, просты, живые. Семена, что я сеял, — сад, а сеть, что я бросил, — приманкой.

Голос Холлорана хрипнет.

— Продолжай. — Он произносит это так, будто не контролирует собственные слова.

Я чувствую себя совершенно обнажённой в этом ярком коридоре, без инструмента, без защиты, и всё же пою дальше:

— Её Гестия — мой очаг, пир из моря и земли. Смело склоняюсь пред ней во мраке — клянусь, что цел вновь я, смотри.

И, уже не в силах остановиться, отпускаю себя в припев:

— Я пожираю её — вкус, как благодать, она дрожит, горит и рвётся на части, и лишь её безутешный хаос — мне исцеленье, мне любовь и страсти.

— Господи… твой голос, — выдыхает он, проводя рукой по челюсти. — Это нечто.

— Перестань.

— Не перестану. — Он качает головой. — Давненько я не слышал, чтобы кто-то заставлял музыку звучать так.

Эти слова делают со мной нечто, что я даже не могу описать. Холлоран спасает меня от смущённого молчания, спросив:

— Что ты услышала тогда? В тексте.

Я краснею, но отвечаю честно. — Я подумала, что это… ну… описание одного очень хорошего оргазма.

Губы Холлорана дёргаются, но взгляд остаётся на мне. И от этого мне становится только жарче.

— Ну ладно, выручай. Скажи, о чём на самом деле.

Он усмехается и сдаётся.

— Я писал её о нашей безответственности перед Землёй. Мы берём, что хотим, а потом удивляемся повышению температур и землетрясениям. Гестия — богиня домашнего очага… — он чешет затылок. — Намешал тогда метафор, конечно. Название из стихотворения Йейтса — про старость и желание сохранить разум, но избавиться от умирающего тела. Казалось уместным. — Он задумчиво проводит пальцами по подбородку. — Хотя твоя трактовка мне нравится больше.

Я чувствую себя круглой дурой. Все эти упоминания жара и безумного удовольствия теперь звучат совсем иначе.

— Ты гений.

Холлоран смеётся. — Серьёзная похвала.

— Ладно, теперь расскажи, какие песни действительно про секс.

Он прячет улыбку.

— Эм…

— Или не рассказывай, — спешу добавить. — Без давления.

— Нет, я просто думаю. — Его взгляд опускается, а потом снова поднимается на меня — и от этого жара в его глазах мне хочется потерять сознание. — Heart of Darkness — да, вот она.

Я вспоминаю этот медленный ритм, почти пульс, и строки вспыхивают в памяти.

— Да, логично. Она… звучит как секс.

Как только слова срываются с языка, я понимаю, что сказала. Он сглатывает, кадык резко двигается.