Я протираю столешницы так, будто они меня оскорбили, и думаю о Джеймсе. Не столько о предательстве, сколько о мелочах, из которых я годами складывала собственное самоуничижение. О том, как трижды проверяла его расписание, чтобы он случайно не был стеснён моими планами. Как перестала покупать чеснок — только потому, что он говорил, будто это добавляет блюдам вкус потных ног. Хотя я обожаю чеснок.

Я тру сильнее.

Вспоминаю, как подстраивала свои желания под его настроение и считала это нормой. Думала, если всё будет идеально — я, дом, вино на ужин, это что-то да будет значить.

Телефон вибрирует где-то вдали. Я не обращаю внимания. Если это Джеймс — я не готова. Если Бри — она и так поймёт, что я занята.

Я не замечаю, как пролетает время, и осознаю, что ничего не ела с самого утра только когда желудок урчит.

Я окидываю взглядом комнату в последний раз. Теперь она всё меньше похожа на заброшенный дом и всё больше — на жизнь, которую я узнаю. Надеваю балетки, беру ключи и выхожу.

Я ожидала, что меня накроет по дороге в магазин, когда я перестану отвлекаться. Сердце разорвётся, злость накроет с головой. Но вместо этого я чувствую… пустоту.

Это не покой. Даже близко не он. Но это — тишина. И после того, как вчерашний день разнёс в щепки весь мой мир вместе со всеми уродливыми истинами, которые я не хотела видеть, эта тишина кажется почти милосердием.

Перемещаясь с тележкой вдоль полок с вредной для фигуры едой, я замечаю пакетик шотландского печенья — и сразу думаю о тёте Роуз. Она теперь единственная семья, что у меня осталась. Близняшка моей мамы, с той же солнечной улыбкой и глазами, которые видят тебя насквозь, но на этом сходство заканчивается. Мама была человеком с сердцем наизнанку, люди тянулись к её доброте. Тётя Роуз одна сплошная сталь, прячет чувства под слоями сухого юмора и упрямой гордости.

Впрочем, мне нравится думать, что я унаследовала ту же улыбку и тепло, несмотря на то, что никогда не знала, как выглядит мой отец. Мама о нём почти не говорила. Лишь однажды сказала, что он не заслуживает меня. Мне этого хватило. Её молчание рассказало больше, чем любая история.

Скорее всего, моя тётя сейчас сидит в своём уютном коттедже где-то в горах шотландской глубинки. Там уже вечер, значит, она, наверное, налила себе чего-то крепкого.

Я набираю её номер одной рукой и роюсь по полкам в поисках всего, что набито солью, сахаром или обоими сразу. Сейчас мне очень нужны её неприлично честные советы.

Она отвечает как раз в тот момент, когда я закидываю в тележку огромный пакет чипсов со вкусом сметаны и лука.

— Джульетта, детка! Как ты там?

— О, знаешь, живу мечтой. Если о измене и голоде можно мечтать, — произношу я с лёгкостью, которой не чувствую. Только так могу выговорить это, не развалившись посреди пятого ряда.

Тишина на другом конце звона — оглушительная. Редкость для неё. Потом шёпот:

— Подожди… что?

Я делаю неглубокий вдох, пытаясь казаться невозмутимой, хотя внутри всё ещё кипит гнев.

— Коротко? Вчера застукала Джеймса с любовницей. — Швыряю пачку печенья в тележку. — И ещё не обедала.

Пауза. Я успеваю приготовиться. Потом слышу тот самый резкий вдох — она делает так только перед тем, как включить на полную «режим тёти».

— Вот же мерзавец…

— Не переживай, я справляюсь. В основном стресс-шопингом и покупкой чеснока, но всё же, — обрываю я её, прежде чем она развернёт весь арсенал.

Я бросаю взгляд на отдел с овощами. Нужно добавить в корзину что-то полезное, чтобы потом себя не ненавидеть. Пара яблок, салат… может, пару бананов. На том конце слышно шорох, будто она перекладывает телефон с плеча. Потом звучит низкий мужской голос с лёгким шотландским акцентом. Кто это?

— Прости, — быстро говорит она. — Я всё ещё на работе, помогаю боссу.

— У тебя босс подозрительно горячий, — вырывается у меня прежде, чем я успеваю остановиться, в попытке разрядить тишину. Не то чтобы это неправда: в его голосе сквозит обаяние, замаскированное под беду.

Она смеётся:

— Думаешь? Передам ему, что у него есть поклонница.

— Я не говорила, что поклонница, — протестую. — Я просто… ценю хорошие мужские голоса.

Может, мужчины у меня сейчас и под запретом из-за Джеймса, но я же не умерла. Я вполне могу оценить красивый низкий тембр голоса, особенно когда он однозначно горяч и намекает на мужественную небритую челюсть

— Ладно, ладно. Вернёмся к тебе, — говорит она, прежде чем я успеваю снова съехать с темы. — Джеймс совсем рехнулся? Ты в порядке? Что тебе нужно? Хочешь, я приеду? Надо надрать ему зад? Спрятать тело? Я насмотрелась true crime, помогу инсценировать несчастный случай.

Поток её вопросов вызывает у меня улыбку.

— Полегче. Он не стоит сложных схем. Но последние предложения я буду иметь в виду. Сейчас я держусь, но спроси меня через час — возможно, буду рыдать. Но билеты пока не бронируй.