— У тебя в голове есть шаблон — как должно выглядеть тело. До мельчайших деталей. И ты оцениваешь каждую часть себя по шкале того, насколько она от него отклоняется.

А по-другому вообще можно?

— Разве все не так делают?

— Похоже, я — нет.

— А ты как?

— Ну, я просто… прощаю себе всё, потому что это моё.

— Всё прощаешь?

— Да. Я понимаю, как выглядит супермодель… и понимаю, что я не она. Но мне всё равно нравится моё… всё… потому что оно моё.

Ей нравилось всё, потому что оно принадлежало ей.

Это была такая поразительная мысль, что я даже не знала, что сказать.

— Алло? — спросила Бини.

— Так вот почему ты не хотела рассказывать мне про свой список красоты? Потому что ты оскорбительно добра к себе? Мне теперь всю жизнь завидовать?

— Ну, можешь, конечно, — сказала Бини. — Или просто начать делать так же.

Смогла бы я? Вряд ли.

Но даже если бы она сейчас обсуждала краску для потолков — мне было бы всё равно. Было так потрясающе хорошо хотя бы на минуту почувствовать, что всё нормально. Я знала, что должна рассказать ей про наше положение. Знала, что нужно сказать правду. Но с каждой секундой всё откладывала.

И именно этим я занималась, когда Rue the Day издал странный стон и накренился ещё сильнее. Уже не чуть-чуть, а градусов на сорок пять.

Одна сторона крыши задралась вверх. Другая — резко вниз. А мой телефон, который лежал рядом со мной, покатился, пересёк палубу, перелетел через перила — и плюхнулся в океан.

Мы с Джорджем Бейли тоже покатились, но успели ухватиться за поручни.

На какое-то мгновение мне показалось, что Бини, может, почувствует, что случилось. Но, конечно, она просто решит, что у меня сел телефон. В ту минуту на меня обрушилось такое пустое, всепоглощающее одиночество, что я едва могла дышать. А ещё — паника.

Мы с Джорджем Бейли тяжело дышали, уставившись друг на друга.

И тут я заметила, что между лап Джорджа Бейли — банка с монетами Хатча. Всё ещё стояла.

— Молодец, — сказала я.

Я дотянулась, взяла банку, открутила крышку и пересыпала все монеты в карманы джинсов. До последней.

ПОСЛЕ БЕЗВРЕМЕННОЙ ГИБЕЛИ МОЕГО ТЕЛЕФОНА я, так сказать, вошла в тёмный период своей жизни.

Было довольно очевидно: я умру.

И довольно скоро.

Уперевшись в перила на крыше, на 45-градусном уклоне тонущего плавучего дома, без связи с внешним миром, с единственным спутником — собакой с перебинтованной лапой и его личной жабой, — я впервые в жизни почувствовала настоящее отчаяние.

Думаю, дело было в тишине.

Или, может быть, в пустом небе.

А ещё становилось всё труднее представить хоть какую-то версию происходящего, в которой мы — я, собака и жаба — выживаем.

Время то сжималось до точки, то растягивалось в бесконечность.

Что чувствует человек, когда тонет? Это похоже на покой или всё происходит в панике и метаниях? Больно ли, когда вода заполняет лёгкие? Я вспомнила, как в детстве не хотела, чтобы бабушку кремировали, потому что не могла поверить, что это не причиняет боли. Но теперь кремация казалась мне шведским массажем по сравнению с тем, что ждёт меня на дне океана. Может, стая пираней и я для них как мясная нарезка?

В моей голове всплыло изображение, от которого я не могла отделаться: крошечные рыбёшки обгладывают всё, что делает меня мной. Мочки ушей? Съедены. Глаза? Поглощены. Губы, которые можно было целовать? Съедены подчистую.

Как там в той старой песне? «Ты не ценишь то, что имеешь, пока не потеряешь».

Самый реальный, самый близкий страх — что моего тела, которое я столько лет гнобила, ругала и ненавидела, — скоро просто не станет…

Это чувство пропитало меня до костей такой грустью, что я ничего подобного раньше не испытывала.

Горе.

Горе по телу, которое, как выяснилось, я всегда любила.

Я всё это время принимала её — эту мягкую, нежную, незлобивую себя — как должное. Я её критиковала, игнорировала, презирала, отвергала. А она всё терпела. Оставалась со мной, принимала всё, потому что у неё не было выбора.

Теперь это была история любви. Трагической. Потому что теперь было уже поздно.

Слёзы струились из уголков глаз, пока я смотрела в небо. Я жалела, как жестока с собой была. Я жалела, что годами отказывала себе в капле доброты. Меня захлестнуло безнадёжное чувство обречённой заботы. Больше всего на свете я хотела бы спасти её.

Но я ничего не могла сделать.

Ничего, кроме как извиниться.

Люди, которые причиняют нам боль, почти никогда не просят прощения. Но она заслуживала. И если уж ничего больше, то хотя бы перед концом я хотела, чтобы она это знала.

Я должна была любить своё всё. Потому что оно — моё.

Когда крыша накренилась ещё сильнее, я провела рукой по животу, который столько раз хотела видеть более плоским, и вслух сказала:

— Ты мягкий, уютный и прекрасный. Я раньше этого не видела. Прости.

Я продолжила — опускаясь к бёдрам, похлопала их, как ребёнка, нуждающегося в утешении.