Честно говоря, основную порцию интернет-гнева получила Лили Вентура. Лукасу как-то всё простили. Но только не я.

Я часами разглядывала эти снимки, как герой из фильма «Игры разума».

Как могла не разглядывать?

Разве Лукасу небрежно обвивал плечо Лили Вентуры на красной дорожке «Грэмми»? Они что, держались за руки на том кадре у входа? А на фото с вечеринки после «Грэмми» — он что, прижимался к ней сзади?

Я, конечно, не эксперт из ФБР, но… на все вопросы ответ — да.

В ту ночь, когда всё взорвалось, я написала ему в Лос-Анджелес без лишних предисловий:

Привет. Ты изменяешь мне с Лили Вентурой?

К моему единственному, но всё же удивлению, он не ответил.

На следующий день он позвонил — голос хриплый.

— Давай поговорим, когда я вернусь домой.

Но о чём было говорить?

Я всё поняла по его голосу. И по пятистам фотографиям в интернете.

— Лучше узнать сейчас, — настаивала моя кузина Бини. И, наверное, она была права.

С тех пор, как выяснилось, прошёл уже целый год — и теперь я вовсю занималась проектом «выжить и процветать вопреки». Я выгнала Лукаса, купила новое постельное бельё, занялась вязанием крючком. В какой-то поздний вечер, охваченная приступом самосовершенствования, отрезала себе челку кухонными ножницами. Купила аэрогриль, подсела на аудиокниги и сменила работу: вместо рекламных роликов для университета теперь снимала рекламные ролики для любого, кто нас нанимал.

Со мной всё было нормально.

Честно говоря, даже с облегчением. Я никогда не была создана для жизни в ореоле чужой славы. И были свои плюсы. После расставания мне больше не приходилось сидеть и притворяться, будто я в восторге, пока Лукас в очередной раз играл мне на гитаре. Или три часа подряд слушать, как он обсуждает за ужином детали разговора со своим агентом. Или — что самое лучшее — больше никогда не ходить на церемонии награждения.

Церемонии были худшим из худшего.

Особенно для меня. Потому что я была полной противоположностью всего, что там ценится. Я не была ни знаменитой, ни богатой, ни сногсшибательно красивой, ни даже особо талантливой.

Единственное, что у меня тогда было — это моя связь с Лукасом. Этого явно не хватало, чтобы чувствовать себя в безопасности.

Я усвоила этот урок на первом же «Billboard Music Awards» в тот год, когда Лукас стал знаменитым. Я так им гордилась и с восторгом ждала этого гламурного события. Купила винтажное платье в цветочек, которое, как мне казалось, было великолепно. Сделала причёску, накрасила ногти. Намазала кремом икры.

Я была уверена, что почувствую себя Золушкой на балу.

И, представьте себе, почувствовала.

Поначалу.

Пока не начала получать сообщения о том, как интернет возненавидел моё платье.

Фотографии, где я стою рядом с Лукасом, начали появляться ещё до окончания шоу с подписями вроде:

Зачем Лукас Бэнкс привёл на церемонию свою мать?

Кто эта простушка рядом с Лукасом Бэнксом?

Лукас встречается с миссис Даутфайр?

Извините, вы не пропустили, где меня приняли за его мать?

Мне было двадцать шесть. А ему — тридцать!

И, между прочим, ни одно из этих утверждений не было правдой. Я не выглядела и не выгляжу, как миссис Даутфайр.

Наверное, теперь вам интересно, как же я выглядела.

Долгое время мне самой было трудно ответить на этот вопрос.

Не знаю. Просто… приятная внешность.

Ничем не примечательная, но дружелюбная — такая, с которой хочется дружить. Рост — метр шестьдесят пять. Волосы до плеч, каштановые. Руки, ноги, грудь — как у всех. Самое необычное — глаза: неопределённого карего оттенка, с размытым светло-коричневым сегментом в одной радужке. Хотя это и не особо заметно. Я сама давно перестала это замечать. И, насколько я знаю, Лукас — тоже.

Наверное, оно и к лучшему. Последнее, чего мне хотелось бы — это песня о моих «пироговых глазках» или что-то в этом духе.

В общем, самое необычное во мне было видно только тому, кто всматривался очень-очень внимательно.

А мы не всматривались. Ни я, ни он.

Наверное, я была похожа на те фотографии «до и после» пластической хирургии, когда смотришь и думаешь:

Зачем она вообще что-то с собой сделала? И так же всё было нормально.

Я была этим «нормально до».

Или, по крайней мере, так мне казалось.

Пока весь интернет не решил иначе.

Плакала ли я тогда в подушку? Клялась, что больше никогда не выйду из дома? А потом с утра проснулась и тут же решила бороться с «простушкой» радикальной диетой, которую можно щедро назвать голодовкой?

Да ещё как.

Слышали когда-нибудь об экспериментах сороковых годов, когда пацифистов, отказавшихся идти на войну, сажали на полуголодный паёк? Они ели так мало, что у них начинались проблемы с психикой — один даже, якобы случайно, отрубил себе несколько пальцев.

Вот на такую «диету» я и перешла.