Но все, кто пошёл за мной после того, как я бросила телефон в траву?

Это всё я. Мои страхи. Мои сомнения. Мои непроверенные убеждения.

Может, встать им наперерез не так уж сложно?

Мне не нужно было с ними сражаться. Не нужно было спорить, побеждать, доказывать.

Мне просто нужно было повернуться к себе.

Это стратегия? Это сработает?

У меня было странное чувство — что да.

И вообще… что мне терять?

И вот тогда я почувствовала — даже больше, чем увидела — как кто-то встал рядом со мной у ограждения.

Я обернулась.

Это был Хатч, и с ним был велосипед Рю. Он пошёл за мной.

Он улыбнулся, щурясь в тёплом оранжевом свете.

— Ты пошёл за мной? — спросила я.

— Рю велела, — ответил он.

Мы все знали, что Рю лучше слушаться.

— Но я бы и сам пошёл, — добавил он.

Я кивнула и взглянула на велосипед.

— Подумал, тебе может понадобиться транспорт, чтобы добраться домой, — сказал Хатч.

Мимо по воде скользила парусная лодка.

— Ты вообще в курсе, что у тебя нет обуви? — вдруг спросил он.

Я опустила взгляд. Точно. Босиком.

Хатч стянул с себя кроссовки и поставил рядом с моими ногами.

Я не надела их — просто снова посмотрела на воду.

— Это мило с твоей стороны, — сказала я.

— Что случилось? — спросил он.

Полчаса назад я бы ответила: «Ничего».

Но если я всерьёз собиралась встать на защиту себя, возможно, мне бы пригодилась поддержка.

Хотя это было рискованно.

Хатч вполне мог перейти на сторону толпы.

Я взглянула на его уверенный, спокойный профиль.

Нет, он никогда не испытывал ничего подобного. Не мог.

Но это не значит, что он не мог быть на моей стороне.

Я вдохнула и решила рискнуть.

— Когда я была помолвлена с Лукасом Бэнксом, — начала я, — в тот первый год, когда он стал известен… я поехала с ним на церемонию награждения. И надела винтажное, странноватое платье с цветами. А интернет решил, что я выгляжу ужасно, и просто сошёл с ума, захлестнув меня волной ненависти.

Я взглянула на Хатча.

— Тысячи комментариев, — сказала я. — Повторять не буду.

Он кивнул. Мол, понял.

— После этого, — продолжила я, — я стала ужасно жестока к себе. Почти перестала есть. Года на полтора, наверное. Очень старалась быть… — Как это сказать? …достаточно худой, чтобы стать невидимой.

Хотя нет. Я покачала головой.

— Достаточно худой, чтобы на меня не нападали.

Хатч прищурился, словно пытаясь уловить суть.

— И, наверное, я жила бы так и дальше, если бы Лукас не изменил мне. А потом ушёл. А потом я развалилась на куски. И тогда моя кузина Бини устроила интервенцию… и сожгла мои весы.

Хатч кивнул, будто всё это — абсолютно нормально.

— Потом, понемногу, я стала поправляться. Я много над собой работала, чтобы найти способ быть в порядке. Сжечь те весы очень помогло. И, конечно, уйти от Лукаса. Вести дневник. И… приехать сюда. — Я развела руками. — Всё это. Рост, развитие. Психотерапия. Рю вообще не даёт остаться в тени.

Хатч подошёл ближе.

Я вдохнула.

— А потом сегодня… — Голос сорвался. Мне так хотелось, чтобы это осознание, которое только что посетило меня, сняло боль, но нет. Я взглянула в небо и попробовала снова:

— Сегодня на сайте сплетен появилась статья с моей фотографией. И там говорилось… — Я споткнулась на этом месте. А вдруг он согласится с ними? Но я заставила себя продолжить:

— Там говорилось, что я страшная.

Боже, как это слово отвратительно звучало.

Но я никогда не забуду выражение шока на лице Хатча, когда я это произнесла.

— Что?! — выдохнул он.

Я кивнула.

— Говорили, что я настолько уродлива, что мне стоит покончить с собой.

И тут Хатч сделал странную вещь — он рассмеялся.

Короткий смешок. Потом покачал головой.

Я нахмурилась.

— Ты смеёшься?

Хатч пожал плечами.

— Ну… это же смешно.

— Правда?

— Это ужасно, конечно. Но смешно тоже.

Что это вообще значило — считать всё это смешным?

Неужели он настолько не понимает?

Или настолько черств, что может смеяться над чужой болью?

Или у него просто ужасное чувство юмора?

Или он настолько чертовски красив, что не способен понять, каково это — быть названной уродиной?

Я сглотнула, собралась с духом и посмотрела ему в глаза.

— А что именно тут смешного?

Хатч нахмурился, будто это очевидно.

— Насколько они завидуют.

— Кто?

— Те, кто пишет такие комментарии. Они же сгорают от зависти.

— К… чему?

И тогда, с совершенно прямолинейной уверенностью, в тоне «а о чём мы ещё можем говорить?», он сказал:

— К тебе.

Я не ответила, поэтому он добавил:

— К тому, какая ты красивая.

Важное уточнение: я не была той самой «красивой девушкой, которая не знает, что она красивая».

Но, похоже, Хатч считал, что я именно такая.