Он посмотрел мне в лицо, затем перевёл взгляд на ту самую лужайку, где лежал телефон, и снова на меня.

— Не подходи к нему, — сказала я, чувствуя, как голос звучит глухо, будто издалека. — Даже не трогай. — А потом, чтобы он понял серьёзность: — Если ты хоть на шаг приблизишься к этому телефону, клянусь Богом, я себя подожгу.

Хатч кивнул с таким выражением лица, словно сигнал получил и понял.

А я просто пошла.

В этот момент я не могла ничего делать. Я не собиралась показывать ему статью. Не собиралась это обсуждать. И уж точно не собиралась продолжать приятный вечер, будто ничего не произошло.

Без плана, без мыслей — только инстинкт.

Нужно было двигаться.

— Хатч, куда она пошла? — окликнула Рю, когда я проходила мимо. — Ужин готов.

Ужин, подумала я. Как же это нелепо.

Я оставила коттеджи позади — без сумки, без телефона, даже без обуви и вышла на городские улицы. Я никуда не шла. У меня не было цели. Я была просто человеком, сгоревшим от унижения, человеком, обречённым пытаться убежать от огня.

Я не знаю, какими улицами шла, какой маршрут выбрала, сколько прошло времени.

В итоге я оказалась на мощёных улочках Старого города и замедлила шаг у Мэллори-сквер, где, как рассказывала Рю, люди собираются каждый вечер, чтобы проводить закат.

Был как раз закат, и парк был полон. Настроение тут никак не вязалось с моим внутренним пепелищем. Ветер метался туда-сюда. Мимо проплывали лодки с вечеринками.

Люди сидели на пустых причалах для круизных лайнеров, обняв друг друга, и смотрели на воду и небо. Другие слонялись поблизости, слушая парня с гитарой, наблюдая за девушкой с хулахупом, исполнявшей невероятные трюки, и за аккордеонистом на моноцикле. Даже уличные торговцы были очаровательны: Фред с конч-фриттерами, Рита с ананасами, и женщина, продающая крошечные пирожные с лаймом.

Почему, чёрт возьми, когда всем другим хорошо, мне становится только хуже?

Я подошла к металлическому ограждению у воды и облокотилась на него, сжимая холодную гладкую перекладину ладонями.

Я не знала, что с собой делать.

Я чувствовала панику.

Я чувствовала себя в ловушке.

Запертой внутри собственного тела.

И всё, чего я хотела — единственное, что вообще могла представить — это выбраться.

Но выхода не было.

В этом суть тела.

Оно у тебя одно, и ты в нём с начала и до конца.

Что бы сейчас сказала Бини?

Долго думать не пришлось.

Сначала она бы заставила меня назвать какую-нибудь часть тела, которую я люблю — например, костяшку пальца, ноздрю или вихор.

А потом сказала бы, чтобы я постояла за себя.

А я бы ответила дрожащим голосом.

— Я не умею.

А она бы настояла, очень мягко, что я вовсе не заперта в теле.

Что оно — не тюрьма для души.

Что душа и тело — это одно и то же.

Я — это оно, а оно — это я. Мы — одно целое.

И в этом простая истина: я не могу бросить саму себя.

И насколько бы это ни было проклятием — это ещё и благословение.

Я понимала. Я знала, что она имела в виду.

У меня был выбор и при всей его сложности он был до ужаса прост.

Я могла согласиться со всеми этими уродами из интернета…

А могла — выбрать не соглашаться.

И в голове это представилось как сцена на этом самом пирсе: толпа, окружившая меня, — ту, в цветастом платье, стоящую на коленях.

Я могла подойти и присоединиться к ним, чтобы насмехаться над собой…

А могла — подойти к ней, обнять, помочь встать. Могла прижать крепко к себе и прошептать на ухо — громче всех остальных:

— Я вижу тебя. Они не правы. Ты красивая.

Что бы случилось, если бы я так поступила?

Возможно, они бы начали смеяться уже над нами обеими.

Хотя… если она — это я, а я — это она, то они и так уже это делают.

Я вспомнила статью про травлю, где говорилось, что свидетели часто боятся вмешиваться, потому что не хотят сами стать мишенью. Но исследования показывают: почти всегда одного человека, вставшего на сторону жертвы, достаточно, чтобы всё изменить.

Я могла стать этим человеком. Для себя.

Я могла остаться с ней, помочь ей подняться, и мы могли бы смотреть на закат вместе.

Я могла бы обнять её, и мы бы наблюдали, как небо темнеет, как лунный свет сверкает на волнах, слушали, как вода плещется у причала — и просто были бы в порядке. Вместе.

А если бы я каждый раз поступала так?

Эта толпа жила в моей голове много лет — сборная солянка всех, кто когда-либо заставлял меня чувствовать себя ничтожной. Каждая мачеха, велевшая мне «втянуть живот», каждая отфотошопленная женщина на обложке, каждый злобный комментарий.

Если ты не отвергаешь то, что тебе говорят, значит, рано или поздно ты это принимаешь.

Но ведь эта толпа — из моего воображения.

Комментарии могли быть настоящими — наверное. Если вообще что-то в интернете реально.