Его лицо исказила гримаса боли. Это было несправедливо, думала Дельфина. Несправедливо, что человек может быть таким бледным, почти в обмороке, и при этом все так же сильно страдать. Разве обморок не должен приносить облегчение? Но Хардвик, казалось, был в ловушке: его тело скрутило из-за его так называемого «дара», не давая ему даже спасения в виде бессознательного состояния.

— Скажи, что тебе нужно, — умоляла она. Она склонилась над ним, словно боль, которую он испытывал, была чем-то внешним, от чего она могла его защитить. — Пожалуйста. Должно же быть что-то, что я могу сделать. — Какой смысл мне быть его парой, если все, что я делаю, это причиняю ему боль?

— Правду, — выдавил он сквозь зубы. — Скажи мне что-нибудь правдивое.

Что-нибудь правдивое?

— Я хочу защитить тебя, — прошептала она. Хардвик содрогнулся, но это была дрожь облегчения, а не боли. Она погладила его по волосам, положила руку на затылок, где мышцы были тверды, как камень. — Я не хочу, чтобы ты больше так страдал. Совсем. Я…

Она собралась с духом. Инстинкт отшатываться от правды был настолько въевшимся в нее, что ей пришлось заставить себя содрать ложь, обернувшуюся вокруг мысли, прежде чем она даже полностью сформировалась.

— …Я немного в шоке от того, как быстро я начала о тебе заботиться. Я знаю, что так работает связь пары, но у меня раньше никогда не было никакой магии. Это так ново для меня, что даже пугает. Я хочу быть с тобой, но во мне есть часть, которая может в любую секунду сбежать, потому что как даже магия может это устроить?

А ты хотел, чтобы я сбежала, молча добавила она. Ты хотел, чтобы я ушла, ничего не сказав. Не зная правды.

Ее слова что-то высвобождали в Хардвике. Его дыхание становилось медленнее. Острые, как ножи, лопатки, выпирающие сквозь рубашку, расслабились.

— Спасибо, — прошептал он, его голос был последним измотанным краем чего-то почти стершегося.

Она оставалась там, шепча бессмыслицу, пока он не уснул — нет, напомнила она себе, не бессмыслицу. Правдивые вещи. О том, как она боялась, что он перенапрягается. О том, что ему следовало сказать ей, что ему здесь гораздо хуже, чем когда они были одни. О том, что она бы что-нибудь сделала — она не знала что, но что-нибудь. Что угодно, лишь бы уберечь его от своей семьи и причиняемой ею боли.

Лишь когда она убедилась, что он спит, она выпустила слова, которые кололи ей горло.

— Я не понимаю, как это сработает, — прошептала она. Его веки даже не дрогнули. — Ты и я. Судьба, должно быть, ошиблась. Я даже не знаю, кто я без истории, которую рассказывала своей семье. Как я могу быть достаточно хорошей для тебя?

Когда его дыхание выровнялось и она могла пошевелиться, не рискуя разбудить его, Дельфина украдкой ушла и попыталась позвонить людям, которых знала из местных. Безрезультатно. Джаспер не брал трубку, и Джексон тоже. Дельфина оставила им обоим сообщения, излагая ситуацию в выражениях еще более деликатных, чем те, что она использовала бы, чтобы вытащить мистера Петракиса из катастрофы его собственного изготовления, и не вернулась в отель до поздней ночи. До тех пор, пока Хардвик не получил необходимый ему отдых.

Если он спал. Боже, она надеялась, что да. Не только потому, что ему это было нужно — хотя лучшая, менее испорченная пара, наверное, хотела бы этого только по этой причине. Она хотела, чтобы он спал, когда она вернется, потому что не хотела возвращаться к разговору, который так больно ранил ранее.

Она знала, что он собирался сказать. И не хотела этого слышать.

Что она не настоящая Белгрейв.

Что все ее самые большие страхи были правдой, и она слабое звено, которое разорвет ее семью на части.

К тому времени, когда она прокралась обратно в свою комнату, Хардвик спал мертвым сном. Она надеялась, он даже не заметил ее отсутствия. И она простояла в дверях, наблюдая за ним, как ястреб, пока не смогла убедить себя, что ее присутствие не причиняет ему боли даже во сне.

Она мягко закрыла дверь, стараясь не чувствовать себя взломщиком в собственной комнате. Она даже не была так застенчива, когда на самом деле врывалась в жизнь Хардвика.

Но тогда она еще не знала, какое влияние на него оказывает.

И вот она затаила дыхание, кралась на цыпочках, чистила зубы и переодевалась в пижаму, постоянно ожидая, что вот-вот наделает шума, во что-то врежется или что просто сила ее присутствия вытащит Хардвика из его с таким трудом добытого сна.

В конце концов, однако, ничего не оставалось. Ей пришлось лечь в кровать.

Если бы в этом номере был хотя бы диван. Или даже кресло. В единственном стуле, втиснутом в угол, невозможно устроиться, но… возможно, в шкафу есть дополнительное одеяло. Она могла бы устроиться на полу, или…

Пока она металась, она подошла — вернее, прокралась — ближе к кровати.