Резко бьюсь лбом в переносицу ближайшего бандита. В уже сломанный опухший нос. Он орет, хватается за лицо, но не падает. Бинты краснеют от крови. Он шатается к стене.

Разворачиваюсь корпусом, швыряю связанные руки в горло второму. Как же больно, чуть сам не вскрикиваю. На чистом адреналине держусь.

Попадаю костяшками пальцев в кадык. Он давится, хрипит, но хватает меня за шею.

Главный орет:

- Да ёб твою!

Его кулак летит в мой бок. Уклоняюсь не до конца - удар скользит по ребрам. А-а... В кулаке лезвие было.

Теряю равновесие и падаю на битое стекло. Куртка смягчает падение.

Резко переворачиваюсь на спину, подтягиваю колени. Когда носатый наклоняется - бью обеими ногами в живот, и тот летит на главного. С ног сбивает. Оба рушатся.

А я вскакиваю.

Мирон всё это время стоит у двери. Наши глаза встречаются.

- Мирон! Блядь! - ор из-под тяжëлого тела.

Но Мирон... отступает.

На секунду его лицо искажает гримаса то ли страха, то ли растерянности.

Этого достаточно.

Бросаюсь к двери, вылетаю в коридор.

Ноги подкашиваются. Каждый шаг отдаётся в спину тупой болью. Но хуже другое. Живот.

Там, под рваной курткой, тёплая липкая лужа растекается всё шире. Кровь хлещет при каждом резком движении.

Я был прав. Это заброшенный старый завод.

Выбегаю в сумерки. Небо грязно-серое. Втягиваю в лëгкие ледяной кислород.

Впереди - разбитый забор, куча мусора, и дальше... узкая улица.

Сзади шум. Нельзя останавливаться.

- Стой! - слышу, как догоняют.

Справа раздаëтся рычание. Потом лай. Стая дворняг, голодных и злых, выскакивает из-под груды шин. Первая, пятнистая, с облезлым ухом, бросается на меня, но попадает на гопника с пробитым носом.

Ещё бы секунду, и схватил меня.

- А-а-а, сука! - кричит гундосо.

Остальные замедляются.

Мой шанс.

Переваливаюсь через забор, падаю на асфальт. Голова кружится. В глазах - чёрные точки.

Чувствую, что весь свитер уже липкий от крови, насквозь пропитан.

Но вот она - дорога. Выскакиваю прямо на середину.

Свет фар слепит. Приглядываюсь: ДПС.

Вы мои родные!

Патрульная «Лада» звонко сигналит, тормозит в метре от меня.

Меня штормит и шатает, делаю шаг, падаю связанными руками на капот. Еле на ногах держусь.

- Ты что?! - с пассажирского выныривает патрульный.

Дальше туман.

Меня волокут к машине. Что-то кричат в рацию, выхватываю слово "скорая". Вдалеке лай собак.

А я живой.

14

Яся

Больница. Полночь.

Время посещения давно прошло, но для меня сделали исключение.

Здесь тишина не тихая. Она звенит. Звенит в ушах, в висках, в кончиках пальцев.

Коридор тонет в полумраке. Тусклые светильники режут глаза. Или не они. Может, антисептики. Может, слëзы, которые отказываются выпадать.

Это Тома у нас за день наплакала столько, что хватит на целый бассейн. Я - нет. Я не могу.

Мне просто невыносимо плохо.

Раньше... Когда-то давно, в прошлой жизни, не со мной... я так хотела, чтобы он исчез.

А теперь.

Теперь я схожу с ума от одной мысли, что он мог действительно исчезнуть.

Это я. Это я его подставила. Это из-за меня он сейчас там, с трубками в венах.

Мог умереть.

Мог не проснуться.

Представить боюсь эту пустоту. Мир без него... Просто смешно, не бывает так, невозможно.

А чуть не случилось.

Я так виновата. Прости, прости, прости...

Закрываю глаза - и снова там.

Прокат коньков. Народ копошится у стойки, злится, что никто не обслуживает. Мы с Томой переглядываемся. Пять минут. Десять.

Звоню Диме - выключен. Тома набирает Мирона - то же самое.

- Может, там сеть не ловит? - щурится на телефон.

Но у меня уже от тревоги живот сводит.

Прохожу в подсобку первая. Полутëмный коридор. Пусто везде. Половина дверей закрыта, а последняя - выход на улицу, к дворовой дороге.

По лестнице в подвал спускаемся. И там видим кровь.

Я сначала не поняла, что это. Наклонилась, на автомате рукой дотронулась. До сих пор чувствую её на кончиках пальцев. Остывшую на холодном полу, но ещё липкую.

И мир рушится.

Мы выбегаем наверх. Звоним дяде Игнату. Ждëм полицию.

Дима ведь не просто старшеклассник, пропавший меньше часа назад. Дело моей семьи ещё на слуху, недавно арестовали организаторов. Такая шумиха была...

Нас допросили, заставили написать кучу бумажек. Тома сквозь сопли и слëзы показывала переписки и фотографии с Мироном.

А я... что я могу? Только проблемы создавать.

Открываю глаза - больница.

Всё позади. Самое страшное.

Операция. Несколько часов в палате интенсивной терапии. Он очнулся. В порядке. Сейчас с ним говорит доктор и следователь.

Родители звонят.

Знаю, о чëм они попросят. Каждые двадцать минут: "домой, домой, домой". Жалеют. Меня. Даже смешно. Чего меня жалеть? Меня проклинать нужно.