— А расходы? — Анфиса начала загибать пальцы. — За этот угол хозяйка с нас восемь рублей дерет. Восемь! На троих делим, но все одно кусается. А дрова? Печь тут прорва. А свечи? Мы ж ночами шьем, а свечей уходит — тьма.

— Плюс еда, — каркнула из своего угла Пелагея, стряхивая пепел на пол.

— А штрафы? — Голос Анфисы дрогнул от обиды. — Хозяйка мастерской за каждое пятнышко, за каждый кривой стежок вычитает. Чуть нитка не та — штраф. Не успела к сроку — штраф. В прошлом месяце я ей три рубля штрафами отдала! Руки к вечеру трясутся, вот и мажешь...

Она безнадежно покачала головой.

— Вот и выходит: работаем, чтобы угол оплатить да с голоду не пухнуть. А на себя — ни гроша не остается. Впроголодь живем, почитай.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь треском фитиля в лампадке. Денег не оставалось совсем. Это была не жизнь, а выживание.

Пока Анфиса утирала слезы краем передника, Пелагея молчала, лениво выпуская дым в низкий потолок. Она не жаловалась. В ее позе, в том, как она цедила слова сквозь зубы, чувствовалась какая-то злая, привычная усталость человека, который давно понял: плакать бесполезно, надо огрызаться.

— Чего ты, Анфиска, сопли распустила? — вдруг бросила она хрипло. — Хозяйка потому и давит, что ты перед ней стелешься. Слабину она в тебе чует, вот и доит. А ты ей зубы покажи — сразу отстанет.

Я чуть прищурился. Ее слова резанули слух.

Пелагея перехватила мой взгляд, криво усмехнулась своим щербатым ртом:

— Чего смотришь? Зуб, что ли, мой разглядываешь? Так это мне один лепила на Лиговке выдрал. Коновал, чтоб его черти жарили.

«Лепила, — отметил я про себя. — И манеры... Слишком дерзкая для забитой швеи. Слишком спокойная».

Взгляд скользнул ниже, по ее тощей шее, обтянутой серым, застиранным платьем. И зацепился за деталь, которую Анфиса вряд ли замечала. Из-под ворота, когда Пелагея затягивалась, выбилась тонкая цепочка. Блеснула тусклым, жирным блеском.

Золото.

Не латунь, не самоварное — настоящее. И кулончик на ней, хоть и мелкий, но явно не грошовый. Откуда у девки золотишко, на которое можно месяц жить припеваючи?

Картинка сложилась мгновенно.

«Хахаль, — понял я. — У этой дамочки есть заступник. И не из простых работяг. Отсюда и словечки, и цацки, которые она напоказ не выставляет, но и в ломбард не несет — подарок, значит, дорожит. Или боится».

Это меняло дело. С одной стороны — риск. Если ее «миленок» просто отморозок, могут быть проблемы. С другой — это новый выход на серьезных людей, если прижмет.

Вслух я, конечно, ничего не сказал. Встал с табурета, отряхивая колени.

— Ладно, девчата. Некогда мне рассиживаться.

Я положил на стол, прямо поверх выкроек, сверток с цветастыми шалями. Анфиса ахнула, потянулась было, но отдернула руку, глянув на меня.

Следом я достал из кармана отрезанную полоску сукна. Положил рядом.

— Передайте Варе, — сказал я, глядя на Пелагею. Она тут была за старшую по уму. — Пусть кухаркам, горничным в богатых домах покажет, может, возьмут. Товар... скажем так, конфискованный. Отдаем дешево, дешевле, чем в Гостином дворе.

— А Варе-то какой интерес? — прищурилась чернявая, не сводя глаз с шалей.

— Ей — доля. С каждого проданного аршина, с каждой шали — копейка в карман. Живая копейка.

Пелагея медленно поднялась и, подойдя к столу, протянула руку. Ее пальцы, черствые от иголки, но цепкие, коснулись сукна. Она потерла ткань, проверяя плотность, смяла уголок. Профессионально оценила качество. Потом перевела взгляд на меня, и в ее черных глазах мелькнуло понимание.

— Доброе сукно, — процедила она, выпуская дым ноздрями. — Плотное, гвардейское.

Она усмехнулась, но уже без злобы, а с каким-то деловым уважением.

— Ну-ну. Деловой. Передам я Варьке. За такой товар краснеть не придется.

— Вот и лады, — кивнул я. — Зайду через пару дней. Бывайте.

Мой взгляд упал на три куртки, что висели на кровати. Варя их должна была перешить, и она с этим справилась.

— А вот это для меня приготовлено, — подхватил я куртки. — Удачи, девчата.

И вышел в сырой коридор, оставив их переваривать увиденное. Крючок был заброшен. И, судя по блеску в глазах Пелагеи, наживку заглотнули глубоко.

Два дня пролетели в сером мареве копоти и земляной пыли. Для Штыря и его бригады это было время каторги: ночами они, как кроты, рыли вал Семеновского плаца, выковыривая старые пули, а днем с красными от недосыпа глазами плавили добычу на берегу канала, за деревьями и кустами прячась от чужого взгляда.

На третий вечер они ввалились на чердак, едва волоча ноги. Штырь выглядел как кочегар, сбежавший из пекла: лицо в саже, руки в мелких ожогах и ссадинах, одежда пропитана едким запахом гари.

— Все. — Он с грохотом опустил на пол тяжелый холщовый мешок. — Принимай. Ноги сбили, пока таскали эту дрянь.

Он подошел и выгреб из карманов горсть монет. Серебро вперемешку с медью со звоном рассыпалось по дереву. Кучка вышла внушительная, монеты тускло блестели в свете огарка.