Я подошёл, упёрся плечом в ржавый стеллаж и с усилием отодвинул его. Металл противно взвизгнул, царапая пол.

За стеллажом, на металлической обшивке стены, что-то было.

Я посветил ближе.

Это был не рисунок маркером и не краска. Кто-то выцарапал это прямо на стали. Глубоко, с яростью, возможно, ножом или каким-то магическим инструментом.

Символ.

Вилка и нож, скрещённые над чашей.

Герб «Гильдии Истинного Вкуса». Тот самый, что я видел на перстне у барона Воронкова. Только здесь он был другим.

Поверх благородного герба шла глубокая, рваная борозда. Крест-накрест. Кто-то пытался не просто нарисовать его, а уничтожить. Перечеркнуть. Стереть из памяти.

Я провёл пальцем по царапине. Края были острыми.

— Это Гильдия, — тихо сказал я.

— Они самые, — подтвердил Рат, обнюхивая стену. — Но запах… Игорь, это странно. Это запах не чужого человека. Это…

Он замолчал, глядя на меня.

— Договаривай.

— Это пахнет твоей кровью, — выдавил крыс. — Ну, не прямо твоей, а… родственной. Очень старый след, почти выветрился, но я чувствую. Тот, кто это царапал, был одной крови с тобой.

У меня по спине пробежал холодок, и дело было не в температуре подвала.

Отец.

Он был здесь. В этом банке. В этом самом сейфе.

В памяти всплыли обрывки рассказов Насти. Отец всегда был скрытным. У него были дела, о которых он не говорил дома. Дела, которые привели его к могиле и позору.

— Он ненавидел их, — прошептал я. — Он был одним из них, но он их ненавидел.

Я снова посмотрел на перечёркнутый герб. Это был не вандализм. Это был крик отчаяния. Или объявление войны.

— Значит, мы купили место преступления, — сказал я, выпрямляясь. — Или место сговора.

— Или штаб-квартиру, — добавил Рат. — Смотри ниже.

Я опустил луч фонарика. Под символом, почти у самого пола, были выбиты цифры. Мелко, едва заметно.

— Код? — предположил я.

— Или время, — фыркнул Рат. — Или координаты. Или цена за килограмм картошки, которую Печорин хотел тут хранить.

Я сфотографировал символ и цифры. Потом задвинул стеллаж обратно. Пусть пока будет тайной.

— Уходим, — скомандовал я. — Мне здесь не нравится. Но это хорошо.

— Что хорошего-то? — возмутился Рат, карабкаясь мне в карман.

— Злость, — ответил я, шагая к выходу из сейфа. — Стены пропитаны злостью. А злость — отличное топливо для работы. Мы переплавим эту ненависть в стейки, Рат. И подадим её этому городу с кровью.

Мы поднялись по лестнице. Тяжёлая дверь банка захлопнулась за нами, отрезая затхлый воздух прошлого.

На улице светило солнце, шумели машины, люди спешили по своим делам, не подозревая, что в центре их города скоро проснётся вулкан.

Я подошёл к Свете.

— Ну как? — спросила она. — Пообщался с духами?

— Пообщался, — кивнул я, пристёгиваясь. — Они дали добро. Сказали, что давно не ели ничего вкусного.

***

Кабинет Станислава Печорина в городской Управе пах пылью, сургучом и дорогой бумагой. Это был запах власти — той самой, тихой и незаметной, которая на самом деле вращает шестерёнки города, пока герои машут мечами, а злодеи толкают пафосные речи.

Сам Печорин сидел за массивным столом и выглядел как кот, который съел сметану и вылизал банку до блеска. Перед ним лежала пухлая папка, перевязанная бечёвкой. На узле красовалась жирная, ещё тёплая печать из красного сургуча с двуглавым орлом.

Юрист погладил папку узкой ладонью, словно это была не стопка документов, а любимая женщина.

— Всё, — выдохнул он, откидываясь на спинку кресла. — Финита.

Света, сидевшая на приставном стульчике, нервно крутила в руках стилус от планшета.

— Точно всё? — переспросила она. — Никаких подводных камней? Внезапных наследников? Неуплаченных налогов за девятьсот лохматый год?

Печорин усмехнулся. Улыбка у него была тонкая, профессиональная.

— Светлана, вы меня обижаете. Последняя подпись от казначейства получена десять минут назад. Я лично стоял над душой у начальника архива, пока он ставил визу.

Он снова хлопнул ладонью по папке. Звук получился глухой и весомый.

— Здание Имперского банка, со всеми его подвалами, сейфами, колоннами и призраками бывших управляющих, теперь официально принадлежит структурам господина Доды. Юридически — чисто, как слеза младенца. Комар носа не подточит. Даже если Яровой пришлёт целую армию крючкотворов, они сломают зубы о первый же параграф договора купли-продажи.

Я молчал. Просто смотрел на красный сургуч.

Внутри что-то щёлкнуло. Как будто встал на место последний кубик в сложной головоломке. У меня есть стены. Как и «Очаг», но только теперь намного шире и выше. Ну, почти…

— Поздравляю, коллеги, — сказал я спокойно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Станислав, вы волшебник. Только без палочки, а с ручкой «Паркер».