«Детям сообщили, что родители погибли в автокатастрофе. Мальчик демонстрирует признаки травматической реакции: агрессия, замкнутость, возможно, помнит события. Девочка адаптируется лучше. Рекомендуется усилить контроль над мальчиком. Рассмотреть медикаментозное вмешательство, если поведенческая коррекция не даст результатов».

Эти «меры контроля» — те самые «сеансы дисциплины», которые начались, когда мне было восемь. А «медикаментозное вмешательство» — таблетки, которые они пытались заставить меня принимать в двенадцать лет. От них я ничего не чувствовал. Я научился прятать их под языком и потом выплёвывать.

Я откидываюсь на спинку кресла Ричарда, переваривая правду.

Каждая «правда», которую я знал, оказалась ложью.

Каждое несчастье в моей жизни тянется корнями сюда, в эту комнату, к этим документам, к этим людям, которые возомнили себя богами, играя детскими судьбами.

Моя мама умерла, пытаясь спасти нас. Мой папа умер, потому что продал нас.

А я рос с мыслью, что мы им не нужны, что они нас бросили.

Но нас искали. По крайней мере, мать. Она погибла, пытаясь вернуть нас.

Есть ещё одна папка, новее остальных, датирована текущим годом.

Надпись на ней: «Рождественская поставка».

Внутри детали предстоящей доставки в канун Рождества. 12 девочек возрастом от 14 до 17 лет, прибытие из Олбани. Маршруты с обходом постов дорожной полиции. Точка передачи — та самая хижина, адрес которой был у Моррисона.

Покупатели уже «забронированы»: их имена, суммы и предпочтения выписаны, словно в каталоге.

Судья Гамильтон хочет «блондинку 14-15 лет, спортивное телосложение».

Доктор Уоллис — «азиатку любого возраста, послушную».

Отец Маккензи — «рыжеволосую 16-17 лет, желательно с религиозным воспитанием».

И тут я вижу его имя.

Стерлинг.

Не просто как посредника, а как организатора всей операции и одновременно покупателя.

Его запрос: «одна брюнетка 15-16 лет, похожая на С. С., обязательно девственница».

С. С. — Селеста Стерлинг.

Он хочет девочку, похожую на собственную дочь. Девственницу, похожую на Селесту.

Внутри меня ледяная и безграничная ярость.

Я убил шестнадцать человек, но ни один из них не заслуживал смерти так, как шериф Стерлинг.

Он не просто торговец людьми и не просто продажный коп. Он — нечто куда более мерзкое. Человек, который носит маску примерного отца, но в душе хранит желания, способные уничтожить его собственную дочь, если она когда-нибудь узнает правду.

Я фотографирую все документы, затем складываю оригиналы в спортивную сумку.

Пусть за домиком присматривают, но вряд ли Стерлинг наведывается сюда часто.

Он не поймёт, что бумаги исчезли, пока не станет слишком поздно.

Я в последний раз окидываю взглядом комнату, где Ричард вершил свои тёмные дела, где наши с Джульеттой судьбы были решены, как товар в сделке.

Кресло, в котором я сидел в семнадцать лет, слушая, что я «сломан», «неправильный», что меня нужно «исправить».

Я не был сломан. Я вырывался на свободу.

Дорога до моей хижины обычно занимает двадцать минут, но я преодолеваю её за пятнадцать, нещадно гоня грузовик по обледенелым дорогам.

Что-то не так.

Мои инстинкты, отточенные годами охоты, вопят об опасности.

На подъездной дорожке стоит внедорожник Стерлинга. Двигатель выключен, кузов припорошён свежим снегом.

Он здесь уже не меньше часа.

Времени достаточно, чтобы натворить бед.

Из дома доносятся голоса, властный бас Стерлинга и резкие, напряжённые интонации Селесты.

Они спорят, но голос Селесты звучит спокойно. Она держит ситуацию под контролем.

Моя девочка умеет за себя постоять.

Я тихо вхожу через заднюю дверь, двигаюсь по своему дому словно призрак. Голоса становятся чётче, когда я приближаюсь.

— …пытаюсь защитить тебя, — говорит Стерлинг. — Он опасен, Селеста. Он убивал людей.

— Как и я, папа. Значит, я тоже опасна?

— Это другое. Ты защищалась от Джейка. А Каин серийный убийца.

— Каин — это справедливость в мире, где ты позволяешь насильникам разгуливать на свободе.

— Я ошибся с Джейком, признаю. Но речь не о Джейке. Речь о том, что ты собираешься выйти замуж за психопата.

— Единственный психопат в моей жизни — тот, кто меня воспитал.

Молчание.

Затем голос Стерлинга становится тише, отчаяннее:

— Что это значит?

— Это значит, папа, что я знаю. Знаю о торговле людьми. Знаю о девочках. Знаю всё.

— Ты не понимаешь, о чём говоришь.

— Моррисон рассказал нам всё перед смертью.

Я выбираю этот момент, чтобы войти, нарочно громко шагая. Стерлинг резко оборачивается ко мне, рука тянется к оружию. Он выглядит измученным, хуже, чем когда-либо. Форма помята, глаза красные от недосыпа или слишком большого количества виски. Вероятно, и от того, и от другого.

— Локвуд, — произносит он моё имя как проклятие.

— Шериф, — я с грохотом ставлю на пол спортивную сумку, наблюдая, как его взгляд цепляется за неё.

Он знает эту сумку. Знает, где я был. Знает, что я нашёл.

— Продуктивное утро?

— Это незаконное проникновение.