— Кончи на моём члене, Селеста. Выжми из меня всё до капли.

Она подчиняется, оргазм накрывает её, словно шторм, тело содрогается, крик разносится в ночи. Её лоно ритмично сжимается, втягивая меня глубже. Я не сдерживаюсь, продолжая двигаться сквозь её пик, собственное освобождение уже близко.

Но мне нужно больше, я выхожу, снова разворачиваю её, поднимаю к дереву.

Она обвивает ногами мою талию, и я снова вхожу — новый угол позволяет мне давить на точку G. Кора царапает её спину, смешивая боль с наслаждением, её ногти оставляют кровавые следы на моих плечах.

— Сильнее, — требует она, кусая мою шею, кровь струится по груди, тёплая, но буквально через секунду мёрзнет.

Я подчиняюсь, вдалбливаюсь в неё, а дерево чуть скрипит под нашим весом. Её груди подпрыгивают с каждым толчком, соски задевают мою кожу, посылая импульсы прямо к яичкам. Я меняю положение, одну руку засовываю под её задницу, другой слегка сжимаю горло, не чтобы задушить, а утвердить власть.

— Ты моя, — рычу я, чувствуя, как пульс бьётся под моими пальцами. — В крови, в снегу, навсегда.

— Да, — задыхается она, когда второй оргазм нарастает.

Я опускаю нас в сугроб, снег смягчает падение, когда я укладываю её. Резкий холод контрастирует с её разгорячённой кожей, она выгибается и стонет. Я накрываю её своим телом, вхожу глубоко, лёд внизу и огонь внутри толкает нас за грань.

Она снова кончает, стенки пульсируют, и я следую за ней, рычу, заполняя её горячей спермой, струя за струёй, пока она не начинает вытекать на снег.

Мы опускаемся, тяжело дыша, мороз пытается пробраться внутрь, но наше общее тепло служит надёжной защитой. Её голова лежит на моей груди, пальцы исследуют свежие царапины, так мы и лежим, будто союзники в мире тьмы.

После я несу её в спальню, вытираю полотенцем, укладываю на кровать, где столько раз представлял её. Кольцо ловит лунный свет из окна — так же, как в ту ночь, когда умерла Патриция. Но теперь оно на руке, которая убивала, которая будет убивать снова, на руке, выбравшей тьму вместо того, чтобы терпеть её.

— Расскажи мне о завтрашнем дне, — шепчет она, пока я раздеваю её. — Расскажи, как мы его убьём.

И я рассказываю, описывая каждый шаг, одновременно поклоняясь её телу.

Перехват. Парализующее средство. Дигиталис. Инсценировка.

Она ахает и стонет не только от моих прикосновений, но и от плана — насилие, которое мы создадим вместе, возбуждает её так же, как мои руки.

— Мы правда это сделаем, — говорит она потом, лёжа на моей груди, кольцо оставляет холодные круги на коже. — Поженимся. Будем убивать вместе. Построим жизнь на крови и тьме.

— Передумала?

— Никогда. Это то, к чему я вела все свои книги. Просто не знала, что это возможно в реальности.

— В реальности возможно всё. У художественной литературы есть правила. У реальности — только последствия.

— И мы оба готовы жить с ними.

— Или умереть за них.

Она приподнимается на локте, изучает моё лицо.

— Ты бы умер? За это? За нас?

— Да. Но я бы предпочёл убивать за это.

— Хороший ответ, — она проводит пальцем по шраму над бровью. — Свадьба в канун Рождества?

— Если ты этого хочешь.

— Я хочу выйти за тебя в годовщину твоего первого убийства. В ту ночь, когда ты освободил себя и Джульетту. Это будет уместно.

— До неё две недели.

— Идеально. Свадьба в Рождество, где у жениха и невесты под ногтями общая кровь, а в лесу лежит свежее тело, — она порочно и безупречно улыбается. — Это так похоже на нас.

— Так похоже на нас, — соглашаюсь я.

Остаток ночи мы посвящаем планированию двух вещей: свадьбы и убийства.

К рассвету всё идеально продумано. Моррисон умрёт на тропе у пруда Миллера. Мы обвенчаемся в полночь в канун Рождества в заброшенном поместье Локвудов, и Джульетта будет нашим единственным свидетелем.

Два обряда.

Каждый по-своему священен.

Каждый навеки скрепляет нас во тьме.

ГЛАВА 14

Селеста

Пять утра вовсе не должно напоминать прелюдию — но вот мы здесь.

Я наблюдаю, как Каин готовится к убийству с той же холодной методичностью, с какой иные мужчины совершают утренний ритуал бритья. Каждое его движение — выверенное, чёткое, доведённое до автоматизма. Он проверяет шприц с парализующим препаратом, дважды постукивает по нему, выгоняя пузырьки воздуха. Дигиталис уже отмерен, ждёт во втором шприце. Его руки не дрожат. Те самые руки, что ещё час назад ласкали меня, что одинаково искусно дарят и наслаждение, и смерть.

— Сукцинилхолин, — произносит он, поднимая первый шприц. — Парализует полностью меньше чем за тридцать секунд. Он останется в сознании, но не сможет ни двигаться, ни говорить.

— Сколько держится эффект?

— Достаточно долго. От пяти до десяти минут. Нам хватит и трёх.

Мои руки слегка дрожат, пока я натягиваю чёрный спортивный костюм, мы должны выглядеть как бегуны, если кто-то нас заметит.