— Не плачь, милая. — Я притягиваю ее ближе, крепко обнимая, не желая отпускать. — Я здесь.
— Знаю, и я просто буду впитывать это, пока могу. — Она вздыхает, устраиваясь так, чтобы прижаться спиной к моей груди.
— Я побуду дома какое-то время. — Я целую ее в плечо. — Так что закрывай глаза и спи. Я буду прямо здесь, когда ты проснешься.
СЛЕДУЮЩИЕ НЕСКОЛЬКО дней проходят как в вихре событий, пока я заново вливаюсь в семейную жизнь. Я помогаю Але по дому, играю с Зои и впитываю каждое мгновение, проведенное с ней. Я вижу изменения в ней — как она выросла и развилась за то время, что меня не было. Горько-сладкое осознание того, что я пропустил так много за столь короткий срок, но это лишь заставляет меня еще сильнее ценить то время, которое у меня есть сейчас.
Мы с Але говорим о будущем, о рождении малыша и процессе усыновления ребенка супруга. Мы часто вспоминаем Райдера; память о нем постоянно присутствует в нашей жизни. Але поощряет меня говорить о нем, делиться воспоминаниями и тем влиянием, которое он оказал на мою жизнь.
Это терапия, способ пережить горе и найти чувство завершенности. Она такая, блядь, умная, и то, как она меня поддерживает, просто поражает. Я знал парней, которые возвращались домой, а жены просто хотели, чтобы они продолжили с того места, на котором остановились; они не хотели слышать о том, через что им пришлось пройти, просто «поменяй этот подгузник, и мне нужно, чтобы ты сделал то, то и это по дому». Очень сухо и жестко, мол: «я рада, что ты дома, но не хочу слышать ни о чем из того дерьма, которое тебе пришлось пережить».
Но не Але.
Моя охуенно потрясающая женщина выделяет время в течение дня, в основном во время дневного сна Зои, чтобы поговорить со мной и помочь пережить мое горе.
В один из вечеров, когда мы садимся ужинать, Але кладет руку мне на плечо, ее взгляд серьезен.
— Гейдж, ты разговаривал с Итаном в последнее время? Он проходит через то же самое, что и ты, и, возможно, разговоры друг с другом помогут вам обоим обрести покой.
Я киваю, понимая, что она права. Мы с Итаном через многое прошли вместе, и смерть Райдера создала между нами связь — общее горе, которое необходимо признать. — Только в первый вечер по возвращении; они с женой заезжали проведать жену Райдера. Но ты права, Hermosa. Я напишу ему и узнаю, как он.
Позже той же ночью, когда Але и Зои уже спят, я сажусь в свое кресло в семейной комнате и набираю сообщение.
ГЕЙДЖ: Привет, брат, просто решил проверить, как ты. Узнать, как ты держишься.
ИТАН: Тяжело просыпаться, зная, что его здесь нет. Но я держусь. Я должен. Ведь так?
Конечно, он должен. У него семья, так же, как и у меня.
Я изливаю душу, делюсь своей борьбой с чувством вины и потери, и предлагаю ему свою поддержку. Я напоминаю ему о хороших временах, о смехе Райдера и его несгибаемом духе, и обещаю, что мы вместе будем чтить его память.
ДНИ СКЛАДЫВАЮТСЯ в пролетевшие полторы недели, и я ловлю себя на мысли, что наконец-то чувствую себя более комфортно после возвращения. Мы гуляем по городу, посещаем парки и отводим Зои в зоопарк Сан-Диего, создавая новые воспоминания и лелея старые. Живот Але с каждым днем округляется всё больше — постоянное напоминание о жизни, которую мы приносим в этот мир, и о семье, которую мы строим.
Пока мы были в зоопарке, я невзначай заговорил о продлении контракта и, возможно, о переводе на восточное побережье на какое-то время. Эта идея пришлась не по душе моей прекрасной жене. И вот когда мы сели в пикап и выехали на автостраду, я снова поднимаю эту тему.
Я никогда не называл себя умным, и, видимо, мне просто нравится ловить на себе испепеляющие взгляды жены.
— Есть только два варианта. Либо мы приедем домой и разругаемся в пух и прах из-за этого, либо решим всё через еблю. Выбор за тобой, красавица.
— С чего ты взял, что мы не будем ругаться, пока трахаемся? — Она смотрит мне прямо в глаза, и моя хватка на руле становится крепче; я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю.
— Боже, как же я, блядь, тебя люблю, — шепчу я, опуская руку, чтобы поправить твердеющий член. — Hermosa, если ты хочешь ругаться, пока мы трахаемся, — ради бога. Дай мне пощечину, назови меня собственником-мудаком, будь со мной так груба, как захочешь. Но знай, что я уложу тебя на спину, вогнав свой член так глубоко в тебя, напоминая, что ты — моя жена. И как бы мы ни выясняли отношения, это ничего не изменит. Никакая ссора не сможет меня отпугнуть.
Але тихонько смеется, поглаживая растущий живот, и снова отворачивается к окну.
— Ты нечто, Гейдж Донован.
— Я просто полностью твой, Алехандра Донован. Вот кто я. Твой.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
АЛЕХАНДРА