Эти слова вызвали очередной сдавленный, отчаянный крик, сорвавшийся с губ Розы; её взгляд искал его суровое лицо — горькое, холодное и странно, сердито торжествующее. И по какой-то причудливой, непостижимой причине она, казалось, уловила это: и выражение его глаз, и выдающую его, тихую нежность этих пальцев на её шее.
— Хорошо, — услышала она собственный шёпот, пока её дрожащая рука снова тянулась к этой тёплой груди, навстречу всё ещё бешено бьющемуся под ней сердцу. — Если это так много значит для вас.
Она не упустила из виду вспышку подлинного шока в этих глазах или тяжёлое движение его кадыка — и внезапно, каким-то образом, игра прекратилась, маска была сброшена, и гладкое лицо орка исказилось от ярости, боли и тоски. Без предупреждения эти огромные руки схватили её, когти глубоко вонзились в плоть, и он фактически швырнул её назад на стойку выдачи, прямо на её аккуратную стопку исследований. Бумаги и книги беспорядочно разлетелись в стороны под спиной Розы, но в это мгновение это было самым меньшим, о чём она думала, ведь над ней возвышался огромный орк, его руки намертво вцепились в её обнажённые колени, а грудь вздымалась от прерывистого дыхания.
— Глупая женщина, — прорычал он, грубо разводя её колени в стороны. — Разве ты не знаешь, что это может с тобой сделать?
Но слов больше не осталось, как не осталось и разумных мыслей, потому что каким-то образом на месте брюк у паха орка оказалось… это. Огромный, обнажённый, выступающий серый орочий член. Длинный, невероятно толстый, сплошь покрытый влагой. И сочащийся вязкой, белой каплей блестящего, смертоносного орочьего семени.
Роза застыла, уставившись на него, и слишком поздно пришло осознание, что она лежит на спине на стойке, широко и распутно раздвинув ноги. И каждая сокровенная часть её тела была открыта и обнажена для глаз этого орка — и для его обладания. Для этого.
— Разве ты не знаешь? — повторил его голос, звучавший почти умоляюще, когда он наклонился ещё ниже, шире раздвигая бёдра Розы. Приближая эту набухшую, сочащуюся твёрдость ближе, так близко, что она едва касалась её жёстких каштановых волос, — и зрелище этого огромного, угрожающего оружия, готового пронзить её целиком, сеяло дикий, немыслимый хаос в её кричащих мыслях.
— Я знаю, — услышала она шёпот своего собственного, ужасающего её голоса, что вызвало немедленный, мучительно звучащий стон из уст орка — и продолжительное, содрогающееся подёргивание этой твёрдой плоти, трущейся всё ближе к ней. Почти так, словно она искала её по собственной воле, пробивая себе путь внутрь, и Роза чувствовала, как её собственное тело отвечает на это неистово и безумно. Её нетерпеливая, жаждущая влага раскрывалась и закрывалась, сжималась и содрогалась, борясь за то, чтобы дотянуться до него, борясь за большее…
— Глупая женщина, — прохрипел голос орка, но эта твёрдость, прижатая к ней, снова содрогнулась, погружая свою гладкую головку чуть глубже. Только начиная раздвигать её изнутри, и, боги на небесах, он ощущался так хорошо, он должен был продолжать, голод превращался в бурлящее, летящее безумие…
Руки Розы взметнулись вверх, чтобы вцепиться в его широкую обнажённую спину, пытаясь притянуть его глубже, глубже, пожалуйста, — но это большое тело над ней снова замерло, за исключением этой твёрдой плоти, всё ещё содрогающейся чуть внутри неё.
— Ты не можешь знать, — прошипел или, возможно, взмолился этот голос. — Я могу сломать тебя, женщина.
Напряжение этих слов, казалось, на мгновение прорезало безумие, и каким-то образом дрожащая рука Розы поднялась, чтобы коснуться его серого, угловатого лица.
— Я знаю, — повторила она снова с необъяснимой, настойчивой убеждённостью. — Но вы бы тоже помогли мне. Позаботились бы обо мне. Ведь так?
Глаза орка смотрели на неё, сквозь неё, его крупное тело застыло в неестественной неподвижности, — но затем его голова опустилась, и распущенные волосы упали через плечо покровом шелковистой черноты.
— Да, — прошептал он почти невыносимо мягко. — Я сделаю это.
Что ж, на этом всё. Это было всё, в чём нуждалась Роза, и её рука на его лице потянула его обратно вверх, заставляя эти глаза встретиться с её собственными.
И она видела, как вспыхивает голод, как безумие захлёстывает её собственное, он овладеет ею, она овладеет им, и эта твёрдость, всё ещё упиравшаяся в неё, внезапно поняла это, раздуваясь, напрягаясь и наливаясь одновременно —
А затем, о боги, возникло давление. Эта огромная, проникающая головка давила, прокладывая себе путь внутрь, раздвигая её влажное, розовое, набухшее тело. Это было горячее, твёрдое и восхитительно гладкое, скользкое, безжалостное бархатное вторжение, и голодная влага Розы отчаянно сжималась вокруг него, затягивая его внутрь, глубже, ещё глубже.
— О, — дыхание перехватило, грудь опала, пальцы беспомощно вцепились в его лицо, в его спину. — О, боги. Мой господин.