Я знаю. Именно он когда-то впервые налил мне такой.
Внук Шорти передает мне напитки и низкий стакан, доверху наполненный коктейльными вишнями, и я возвращаюсь к столику. Ставлю Олд-Фэшн и вишни перед Деми, а затем устраиваю свои длинные ноги напротив нее в кабинке.
Она берет вишню за хвостик и хитро улыбается.
— А вишни зачем?
— Потому что ты любишь «Черри-Коук».
— А это что?
Она размешивает напиток трубочкой. Раз. Два.
— Олд-Фэшн. Потому что тебе нравятся старые вещи.
— Например?
— Например, твой бойфренд.
Деми опирается щекой на ладонь и мечтательно смотрит на меня. Жаль, что у меня нет камеры — я бы сфотографировал ее прямо сейчас, чтобы навсегда сохранить это выражение лица. В груди становится тепло.
— Мой бойфренд, значит?
— Если ты меня хочешь.
Я делаю глоток напитка. На вкус он точно такой же, каким был в семидесятых.
Она откидывается на спинку кабинки, и приглушенный свет падает как раз так, чтобы подчеркнуть мягкие очертания сосков под белой майкой. Деми делает глоток, одобрительно приподнимает брови и пьет еще. Под столом ее колени касаются моих, и я думаю, что, возможно, это идеальный момент.
— Ты прав, мне действительно нравятся старые вещи, — говорит она.
Я поднимаю стакан в знак приветствия.
— Например, мой старый бойфренд.
— Рад, что тебе нравится твой старый бойфренд.
Она ухмыляется и слизывает каплю коктейля с края стакана. Я слежу за движением ее языка и мечтаю, чтобы он сейчас был у меня во рту.
— Странно, что ты достаточно стар, чтобы быть моим дедушкой?
Я закатываю глаза на ее поддразнивание, но на самом деле она полностью обезоруживает меня.
— А что бы ты сделал, если бы я в постели называла тебя дедулей?
Она наклоняется ближе. Теперь я могу заглянуть ей под майку, а глаза у нее буквально сверкают озорством.
Мне приходится приложить все силы, чтобы не рассмеяться на ее шутку, и еще больше — чтобы не перетащить ее через стол и не поцеловать так, чтобы она забыла собственное имя.
Я сохраняю невозмутимое лицо.
— Можешь называть меня Папочкой.
Ее рот открывается в маленьком потрясенном «о».
— Папочкой, значит? — мурлычет она.
От того, как это слово звучит из ее уст, мой член дергается.
— Ты полон сюрпризов, Тристан Бомонт.
Возможно, и так, но правда в том, что она может называть меня как угодно. Я просто счастлив быть здесь с ней. Счастлив, что она выбрала меня.
— И что же тебя удивляет?
Деми кладет вишню в рот и вытягивает из нее хвостик. Я зацикливаюсь на этом, представляя ее красивые губы и думая о том, какой на вкус была бы эта вишня, если бы она передала ее мне изо рта в рот кончиком языка. Каким сладким был бы ее поцелуй, если бы я сейчас наклонился к ней.
— Ты больший джентльмен, чем любой мужчина, которого я когда-либо встречала. С той самой минуты, как я вошла в дом, ты относился ко мне исключительно с уважением и добротой.
— Не думаю, что это про джентльменство, скорее просто элементарная порядочность.
Она пожимает плечами.
— Может быть. Но мы жили вместе несколько недель, а я не могла тебя видеть. Ты мог находиться где угодно, наблюдать за мной, вторгаться в мою личную жизнь.
— Ты и полностью одетая доводила меня до безумия. Думаю, если бы я увидел тебя обнаженной, это меня бы сразу отправило в загробный мир.
— Справедливо, — смеется она. — Но теперь, когда ты видел меня голой и остался в живых, мне кажется, я вижу тебя совсем с другой стороны.
— С какой?
Деми ухмыляется.
— Со стороны «плюнь мне в рот и назови меня Папочкой».
На этот раз я не сдерживаю смех. Громко, от души, так что сводит живот. Напротив меня Деми тоже хихикает, и выглядит она прекрасной и счастливой. Идеальной. Не помню, когда в последний раз чувствовал себя настолько наполненным.
— Должен кое в чем признаться, — говорю я, когда смех наконец стихает.
— Ой-ой. Возможно, я рано расслабилась.
Она делает большой глоток, и щеки слегка розовеют.
— Однажды ночью я, возможно, не совсем соблюдал твое право на личную жизнь.
В ее глазах по-прежнему пляшут веселье и озорство.
— Рассказывай.
— Была гроза. Я находился в библиотеке и услышал тебя в спальне. Подумал, что тебе, возможно, больно или страшно, поэтому пошел проверить.
— Как мило. Дальше.
— Но тебе не было ни больно, ни страшно. Ты… — Я прочищаю горло. — Ты терлась во сне о подушку.
— И ты смотрел?
Я киваю.
— Было темно, и я почти ничего не видел. Но да, смотрел.
Деми на мгновение замолкает, и я начинаю беспокоиться, что переступил границу. Но затем румянец поднимается по ее груди к шее, и она прикусывает нижнюю губу.
— Почему это так возбуждает? — спрашивает она.
— Ты даже не представляешь, насколько сильно я хотел тебя той ночью. Насколько сильно хотел тебя каждую ночь, каждый день с тех пор, как встретил.