— Ладно, посмотрим…
Она озорно улыбается, набирает еще немного на вилку и отправляет ее в рот. Я слежу, как напрягается ее челюсть, когда она жует, как двигается горло, когда она глотает, как блестят губы.
— Самое лучшее — сочетание горячего и холодного. Теплый пирог, холодное мороженое.
Я почти чувствую этот вкус сам, когда воспоминания о пироге с мороженым возвращаются ко мне.
— Продолжай, — говорю я.
Она закрывает глаза, размышляя, смакуя ощущения.
— Корочка хрустящая и слоистая. На вкус как масло и соль.
Она открывает глаза и смотрит на меня.
— Тебе нравится сочетание сладкого и соленого?
— Нравилось, — отвечаю я с мягкой улыбкой.
— Точно. Прости.
Деми изображает гримасу раскаяния и подхватывает еще один кусочек.
Снова закрыв глаза, она продолжает, проглотив еду:
— Яблоки сладкие и терпкие, с большим количеством корицы, которую я обожаю.
— Мороженое тоже с корицей? — Я знаю, что с корицей. Я умею читать. Но мне нравится слушать, как она говорит.
— Ага. Для меня корица — это прямо про месяцы на «-брь».
— Месяцы на «-брь»?
— Сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь. Все эти месяцы на «-брь».
Черт возьми, иногда она бывает такой милой.
— Понял, — говорю я с улыбкой.
Я смотрю, как она съедает еще несколько кусочков, пока на тарелке не остаются лишь край корочки и несколько размазанных остатков начинки и мороженого. Подхватив корочку пальцами, она говорит:
— Возможно, это спорное мнение, но больше всего в пироге я люблю именно эту часть.
— Не просто спорное. Еще и неправильное, — отвечаю я.
Она широко раскрывает глаза, изображая возмущение и одновременно веселясь.
— Тристан Бомонт, я никогда не ошибаюсь.
Господи, как же мне нравится, когда она произносит мое имя.
— А вот в этом ты ошибаешься, Деми Сент-Джеймс, — говорю я. — Начинка — лучшая часть.
Она качает головой, макая корочку в остатки начинки и мороженого на тарелке.
— Просто знай: я очень сильно осуждаю тебя за это неправильное мнение.
— Взаимно, — отвечаю я.
Она доедает корочку, затем засовывает кончик указательного пальца в рот, высасывая оставшуюся на нем крошку. Каждая связная мысль, которая когда-либо существовала в моей голове, поспешно покидает ее: весь остроумный юмор, вся мудрость — все исчезло. Вид ее губ, сомкнувшихся вокруг пальца, лишает меня способности соображать.
Уголок ее рта приподнимается в усмешке, и, наконец оторвав взгляд от ее губ, я замечаю в глазах вихрь жара и приподнятую бровь — так, словно она прекрасно понимает, что делает и откровенно забавляется моей реакцией.
И тогда до меня доходит: она специально облизала палец вот так. Она точно знала, что, мать его, делает, и точно знала, как именно я отреагирую.
Я не знаю, стоит ли мне смущаться из-за собственной очевидности или позволить себе хоть немного надежды при мысли о том, что Деми Сент-Джеймс со мной флиртует.
19

Деми
Грейс Слик надрывается, исполняя «Somebody to Love», из динамиков моего универсала, и я надрываюсь вместе с ней. Я устроила себе небольшое путешествие в Холли-Коув — маленький городок примерно в часе езды отсюда, где проходит один из лучших блошиных рынков для коллекционеров винтажа. Это мой любимый рынок в году. Настраиваюсь на золотую жилу редких находок.
Хотя даже одних здешних вайбов будет достаточно.
По дороге деревья только начинают золотиться, а раннее утреннее солнце разливается по холмам янтарем. Окна универсала опущены, ветер гуляет по салону, принося запах свежескошенной травы и костра. Волосы развеваются вокруг лица, свободные и непокорные, и я не могу перестать улыбаться.
Пока я подпеваю группе, выступавшей на Вудстоке, мысли уносят меня к Тристану, который был там все эти годы назад и фотографировал концерт.
В последнее время мысли постоянно так делают — возвращаются к Тристану. Даже когда я не дома, в течение дня что-нибудь то и дело напоминает мне о нем. Чаще всего — музыка. Я могу быть в Gold Dust Woman, раскладывать пластинки и наткнуться на группу, которую он фотографировал в семидесятых. Или слушать музыку в машине или в магазине, и какая-нибудь строчка вдруг пробегает по позвоночнику, задевая что-то глубоко внутри, что почему-то напоминает мне о мужчине — о призраке — в моем доме.
Он красив. Гораздо красивее, чем на фотографиях, которые я нашла в Мэноре. Да что там — красивее, чем мужчине вообще положено быть, если честно. Эти серые глаза, задумчивый, печальный мальчишеский изгиб челюсти и каштановые волосы.