Раньше он уже заставлял меня расплачиваться по его долгам, но теперь у меня ничего не осталось — я опустошена и финансово, и эмоционально...
— Один час, чтобы приехать сюда с деньгами, иначе тебе не понравится то, что ты здесь обнаружишь.
Игорь завершает звонок.
— Пожалуйста, я никогда ничего за него не обещала, — шепчу я, надеясь, что он поймет: с Эйденом для меня все кончено, я умоляю его оставить меня в покое с тех самых пор, как он начал безумно увлекаться азартными играми.
— Не трать дыхание, куколка. Если через пятьдесят девять минут твоего дружка здесь не будет, ты заплатишь кровью за каждый доллар.
Он начинает вырезать что-то из деревянного бруска тем же ножом, которым только что мне угрожал.
Давай, Луна. Думай.
Но в этом-то и проблема — мой мозг отчаянно перебирает варианты с той самой секунды, как я впустила этого зверя в свою квартиру.
И вариантов нет.
Если я закричу, возможно, через эти толстые стены меня никто не услышит, да и соседи, скорее всего, уже спят. Даже если услышат, я поставлю под угрозу не только свою жизнь, но и их. Если попытаюсь сопротивляться, Игорь находится всего в двух шагах от меня и вдвое крупнее. А самое страшное — осознавать, что мой единственный шанс выбраться отсюда — Эйден.
Мне больно, потому что я знаю: у него нет этих денег.
Мне больно, потому что когда-то этот человек что-то для меня значил.
Мне больно, потому что я чувствую: после этой ночи я потеряю даже последние остатки душевного равновесия, за которые так цеплялась, пытаясь вернуться к нормальной жизни после токсичных отношений.
Минуты тянутся бесконечно, и я чувствую, как мое тело впитывает все больше стресса каждой порой, а кожа покрывается потом.
С каждой минутой, в которую Эйден не стучит в дверь, температура моего тела все повышается, и, когда до конца отведенного времени остаются две минуты, я закрываю глаза и готовлюсь к худшему.
— Он не придет, — говорю я, не открывая глаз и уже смирившись, потому что прекрасно знаю, какому человеку сейчас доверена моя жизнь.
— Придет, — его голос разносится по комнате, и уверенность, с которой он это произносит, заставляет меня открыть глаза и посмотреть на него.
Его взгляд медленно скользит по мне с головы до ног, и никогда прежде я не была так благодарна за длинную пижаму, полностью закрывающую мое тело.
Когда отведенное время официально истекает, я вижу, как он поднимается и направляется ко мне.
Внезапно он задирает мою футболку, обнажая спину. Его грубые пальцы исследуют мою кожу, и я отчаянно пытаюсь отстраниться, но веревки позволяют мне сдвинуться всего на пару сантиметров.
— Я мог бы весь день вырезать что-нибудь на твоей коже. Ты стала бы настоящим произведением искусства в буквальном смысле слова.
От болезненности его слов у меня на мгновение перехватывает дыхание. У меня нет времени как следует осмыслить услышанное, потому что в следующий момент спину пронзает жгучая боль.
— На твоем месте я бы не двигался. Если испортишь мне рисунок, придется начинать заново.
Я не могу.
В этом и проблема. Я не могу не плакать и не вздрагивать от каждой линии, которую его нож проводит по моей коже.
Я чувствую, как теплая кровь стекает по спине и пропитывает брюки, а когда опускаю взгляд, уже вижу на полу маленькую алую лужицу. Я уверена, что он режет достаточно глубоко, чтобы остались шрамы, и стараюсь не двигаться.
Именно тогда меня покидают последние остатки здравого смысла, и я прячусь в дальнем уголке собственного сознания, в безопасном месте, где я не нахожусь во власти безумца, удовлетворяющего свои художественные желания на моей коже.
В конце концов спина немеет, и острая режущая боль превращается в глухую пульсацию. Она все еще там, расходится по всему телу, но он больше не вырезает новые узоры.
Кажется, он закончил свой шедевр.
— Если через сорок пять минут он не придет, начнем новый рисунок. Хорошо? — спрашивает он и садится, продолжая строгать деревяшку тем же ножом, который теперь покрыт кровью.
Моей кровью.
Наверняка в одной из царапин у меня застряла щепка.
И почему-то это единственная мысль в моей голове.
Снова раздается стук в дверь.
Я изо всех сил стараюсь не закрывать глаза, обессиленная от попыток сдерживать крики и от обжигающей боли, охватившей всю спину.
Игорь направляется к двери и открывает ее.
Я не вижу, кто пришел, потому что сижу к входу спиной, но чувствую знакомый запах — тот самый аромат океанского бриза, от которого теперь меня тошнит.
— Игорь, какого...
Голос Эйдена внезапно обрывается. И я понимаю, что он увидел мою спину.
У меня нет сил ни кричать, ни оскорблять его, хотя все плохое, что произошло со мной за последние месяцы, случилось по его вине. Из-за его болезненной одержимости мной.
— Боже, малышка, ты в порядке? — спрашивает Эйден, подходя ко мне и касаясь ладонями моего лица.