— Я не знаю всех подробностей. Преступника так и не поймали, а мои воспоминания о той ночи довольно смутные.
Он придвигает стул ближе, и его рука легко касается моей икры. В этом прикосновении нет ничего сексуального. Оно нежное, ободряющее, словно помогает мне удержаться в настоящем.
— Однажды ночью мама вошла в мою комнату, до смерти перепуганная. Она затолкала меня в свой шкаф. Раньше она никогда ничего подобного не делала. Мне было пять, но даже тогда я понимала, что лучше не задавать вопросов. Спустя какое-то время я услышала крики, но не могла пошевелиться. Просто застыла там.
Его пальцы медленно выводят узоры на моей коже. Он не отводит глаз и не проявляет ни малейшего признака скуки. Только терпеливо слушает.
— Хотела бы я сказать, что осталась в шкафу, потому что мама велела мне не выходить, но правда в том, что я так испугалась, что буквально окаменела.
Слезы начинают течь сами собой, независимо от того, хочу я этого или нет.
— Ты ни в чем не виновата, Роксана, — тихо произносит он.
— Они ссорились из-за меня, Дэмиен. Я не знаю, кто он был. Я не узнала его голос. Но он был в ярости из-за того, что мама хотела забрать меня у него.
— Почему его не поймали? — Голос Дэмиена остается спокойным.
— Не было улик. Ни ДНК, ничего. Тогда у нас не было камер, поэтому невозможно было установить, кто приходил в дом той ночью. А рассказ пятилетнего ребенка о произошедшем мало чем помог следствию.
Так много подробностей просто скомкали и оставили гнить в полицейском деле. Например, тот факт, что дверь не взламывали, а значит, мама знала этого человека. Или то, что она была не первой его жертвой. До нее нашли еще трех женщин, и рядом с каждой лежал темно-бордовый георгин.
Я рассказываю Дэмиену, как отец нашел меня все еще прячущейся в том шкафу. Как единственное, что я помню о его лице той ночью, — это ярость, настолько сильная и обжигающая, что могла бы прожечь сталь. Как мой дядя оказался единственным человеком, сумевшим заставить меня хоть что-нибудь съесть в первые двадцать четыре часа.
Рассказываю, как Иветт, секретарь отца, смотрела на меня, словно я была тараканом, которого ей хотелось раздавить. И как один полицейский прозвал убийцу Кровавым Георгином.
— У твоего отца было алиби? — спрашивает Дэмиен.
— Да. Он был на конференции в городе. Иветт и другие люди это подтвердили.
Он лишь хмыкает, не прекращая медленно и успокаивающе поглаживать мою ногу.
Именно той ночью отец перестал меня любить. В ту ночь я превратилась в обычную тень в собственном доме.
— А твой дядя?
Я едва сдерживаю смех, представляя дядю Генри с его шерстяными брюками, коллекцией шляп и ногой, поврежденной двадцать пять лет назад, в роли подозреваемого.
— В момент убийства он выносил мусор. Его видела соседка. К тому же его дом находился больше чем в часе езды, так что нет.
Дэмиен внимательно смотрит на меня, словно ожидает продолжения, но лишь кивает.
Когда я заканчиваю рассказ, тяжесть в груди немного ослабевает. Если со мной что-нибудь случится, по крайней мере, теперь хоть кто-то знает эту историю. Еще одному человеку известны все подробности.
— Тебе пора на работу. Я здесь приберусь, — говорит он, и тут я вспоминаю, что вообще-то сегодня утром собиралась его убить.
— Дэмиен, как давно ты повадился проникать в мою квартиру, когда меня нет дома?
На долю секунды его глаза расширяются, но затем на лице снова появляется непроницаемая маска.
— Понятия не имею, о чем ты говоришь.
Однако его взгляд опускается, а пальцы начинают барабанить по столешнице.
— Ну конечно, — протягиваю я, прищурившись. — Прекрати, Дэмиен. Мы не состоим в отношениях. Я благодарна тебе за то, что ты приехал вчера вечером, но вот это... — Я жестом указываю на нас двоих. — Между нами ничего нет.
— Есть, — невозмутимо возражает он. — Мне просто нужно напомнить тебе об этом, солнышко.
Напомнить мне? Я смотрю на него еще свирепее.
— Как ты меня сейчас назвал?
Он улыбается, и, боже мой, все его лицо буквально озаряется, когда он отвечает:
— Мое маленькое солнышко.
— Прекрасно. А я стану твоим маленьким кошмаром, если ты не прекратишь меня преследовать.
Судя по его полусерьезному выражению лица и смеющимся глазам, мои слова полностью проигнорированы. Какого черта мужские глаза вообще могут улыбаться?
Понятия не имею. Но его определенно могут.
Я встаю и направляюсь в спальню переодеться, мысленно готовясь к хаосу, который наверняка принесет сегодняшний день. В организации мероприятий просто не бывает обычных, спокойных дней.
Черное трикотажное платье, туфли на высоких каблуках и достаточно косметики, чтобы выглядеть проснувшейся. Когда я возвращаюсь на кухню, там царит идеальная чистота.
— Ты такая милая, когда хмуришься, — доносится его голос от раковины.