— Тебе нужно чаще улыбаться. Может, еще рассказывать какие-нибудь шутки, — серьезно произносит она, внимательно меня разглядывая.
— Зачем? — спрашиваю я, позволяя сахару из конфеты вызвать выброс эндорфинов в моем организме.
— Мне нравится, когда ты улыбаешься. Когда я вырасту, то выйду замуж за того, кто много улыбается. И заставляет улыбаться других. Мама говорит, что в этом и заключается секрет счастливого брака — заставлять друг друга улыбаться.
Я прислоняюсь затылком к стене и слушаю ее. Кажется, она соревнуется сама с собой, пытаясь выяснить, сколько слов сможет произнести за секунду, но почему-то мне совсем не хочется, чтобы она замолкала.
Потому что, если она замолчит, я снова услышу голоса из соседней комнаты, где мама продает свое тело ради какой-то информации.
В свои двенадцать лет я прекрасно знаю, какими способами мама предпочитает укреплять нашу власть. Не понимаю, как папа может мириться с тем, что его жена трется о колени других мужчин, но, кажется, ему уже все равно. В последнее время он превратился в бледную тень того человека, которым когда-то был.
Я снова перевожу взгляд на сидящий рядом со мной солнечный лучик, который все еще что-то рассказывает.
— Что случилось с твоей рукой?
Я опускаю глаза на свою руку и повязку, скрывающую порез, который сделала мама. Она разрезала кожу немного глубже обычного, чтобы показать, что бывает, когда я невнимателен. Потому что я не слушал, когда она со мной разговаривала.
Иногда мне кажется, что мой мозг намеренно отключается от ее голоса, чтобы меня не вывернуло наизнанку от всей ярости, которую я держу взаперти. Потому что я не могу позволить ей вырваться наружу. Берне нужно, чтобы я сохранял ясную голову.
Прежде чем я успеваю ответить, девочка встает передо мной, берет мою перевязанную руку и подносит к своим губам. Через секунду ее губы касаются ткани.
Мои глаза расширяются от удивления, но я настолько ошеломлен, что даже не пытаюсь выдернуть руку из ее ладошек.
— Вот! Я ее поцеловала, и теперь она заживет. Увидишь, больше болеть не будет.
Я смотрю на нее так, словно передо мной инопланетянка. Ведь я прекрасно понимаю, что анатомия работает совсем не так, но пульсирующая боль в руке действительно будто становится слабее.
— Хочешь быть моим мужем? — спрашивает она.
— Почему ты хочешь, чтобы я стал твоим мужем? — спрашиваю я, все еще не оправившись от ее поступка.
Никого никогда не волновало, больно ли мне. Все в доме, где мы живем в Польше, знают, что нужно отворачиваться и молчать, даже если видят что-то неправильное. А неправильного они повидали немало.
Бесчисленное количество раз мне приходилось ходить со сломанными ребрами, порезами на коже или синяками на лице после ее наказаний. И никто ничего не делал. Ни одного сочувственного взгляда, ни единого прикосновения, которое могло бы успокоить меня и заверить, что боль пройдет.
— Мне нравится, когда ты улыбаешься. Мне нравятся твои волосы, и ты такой высокий рядом со мной, что сможешь защитить меня от кого угодно и от чего угодно. Значит, у тебя есть все, чтобы стать хорошим мужем.
Я не могу ничего ответить, потому что все еще сижу неподвижно, не сводя с нее глаз.
Смотрю на ее улыбку. С тех пор как я сел рядом с ней на эту скамейку, лихорадка, бушующая внутри меня, уже не обжигает так сильно.
— Не думаю, что из меня выйдет хороший муж, — бормочу я, хотя раньше мне даже в голову не приходило задумываться об этом.
Единственный брак, который мне доводилось анализировать, — это брак моих родителей. И я скорее умру, чем соглашусь на что-то подобное с кем бы то ни было.
Я замечаю, как ее личико слегка морщится, и почему-то это меня беспокоит. Она ребенок, у которого, в отличие от меня, скорее всего, нормальная семья. Который никогда не видел ни капли крови. Который не знает, что такое боль.
И почему-то эта мысль меня утешает. Потому что я не могу представить ее без этого блеска в глазах.
— Не думаю, что из меня тоже получится хорошая жена, — говорит она и, кажется, даже не замечает, как обиженно выпячивает нижнюю губу, отчего становится еще очаровательнее, чем прежде.
Да кто, черт возьми, эта маленькая девочка? И что она здесь делает?
— Почему? — спрашиваю я, потому что мне нравится ее голос.
Я наблюдаю, как она внимательно изучает меня, решая, можно ли доверить мне эту страшную тайну.
— Я не люблю делиться конфетами и шоколадками, а еще всегда разбрасываю игрушки по всей комнате. — Она прикусывает нижнюю губу.
— Но ты поделилась со мной конфетой, — замечаю я.
— Потому что хотела, чтобы ты согласился стать моим мужем, — тихо признается она, и уголки моих губ поднимаются прежде, чем я успеваю сдержать улыбку.
Потому что она выглядит такой виноватой из-за своего поступка. Из-за того, что попыталась подкупить меня конфетой.
— А что еще должен делать твой муж? — спрашиваю я.