Это первые фразы, которые я научился произносить, но я никогда не бываю к ним готов.
Вчера я ослушался приказа Маржены — называть ее матерью я перестал давным-давно. Когда я увидел, как она тащит Берну к очередному мужчине, мою сестру, от которой осталась едва ли не одна тень и которую каждый месяц передают кому-то новому, меня едва не захлестнуло желание схватить нож и перерезать ей горло. Но если я исчезну, моя сестра и племянник окажутся в чужих руках. В руках человека, который может быть еще хуже моей дорогой матери.
Разве может быть хуже? Не знаю.
— Неужели так сложно было перерезать ему сонную артерию? — спрашивает эта самая женщина.
Я не отвечаю. Нет никакого смысла. Я давно усвоил, что ее вопросы не требуют ответов.
Я неподвижно сижу на стуле в хижине рядом с домом — в том самом месте, где столь многие встретили свой конец, — и чувствую, как меня охватывает странное спокойствие. Будет больно. Потом пройдет. Завтра я все еще буду дышать.
Она не посмеет убить собственного наемного убийцу.
Потому что сколько бы других солдат она ни пыталась обучить этим искусствам, похоже, именно я унаследовал ее талант обращаться с кровью и острыми лезвиями. Только у меня есть дополнительное преимущество — телосложение, которое играет мне на руку.
— Ты лучше всех знаешь, что слишком неглубокий порез может привести к провалу задания. Именно это и произошло.
Я должен был убить двенадцатилетнего мальчика только потому, что его отец не доставил вовремя какой-то файл. В чем был виноват этот ребенок, если его отец не смог выполнить поручение? Ни в чем. И хотя в свои четырнадцать я тоже мог назвать себя ребенком, когда я увидел ужас в его глазах, то понял, что никогда не знал, что такое детство.
Я никогда не знал страха, потому что дышал им с тех пор, как научился ходить. Я никогда не пытался убежать от боли, потому что понимаю: пока тебе больно, ты все еще жив. А это единственное, что имеет значение, — остаться в живых. Ради Берны. Ради Каса.
Один из друзей моего отца пообещал нам помочь. Он не назвал никаких сроков и не сообщил никаких подробностей. Лишь объяснил, что в нужный момент, когда я буду готов взять власть в свои руки, он мне поможет.
Кто в Совете поддержит четырнадцатилетнего мальчишку? Никто. Особенно если это психически неуравновешенный подросток, которому нравится сдирать с людей кожу заживо.
То, чему научила меня мать, — настоящее искусство. Искусство, которое я научился использовать, чтобы скрывать бурю, бушующую в моей голове.
Когда я снимаю слой кожи за слоем, когда вижу ткани под эпидермисом, когда все перед глазами окрашивается в красный цвет, у меня не остается времени сосредоточиться на красном мареве в собственном сознании. И это хорошо.
Первый порез приходится за ухо, и я лишь слегка вздрагиваю. Этого невозможно избежать, потому что, хотя само ухо состоит из хряща, область под ним очень чувствительна — чуть ниже расположены подчелюстные лимфатические узлы.
Там она резать не станет. По крайней мере, я на это надеюсь, потому что мне уже приходилось удалять подчелюстные лимфатические узлы, и, судя по крикам мужчины, у которого я их вырезал, это чертовски больно. Боль означает, что ты жив.
Следом раздается новый удар, и я стискиваю зубы, потому что на этот раз она использует лезвие, по форме напоминающее вязальную спицу, только беспощадно острое. Теперь боль пронзает мое правое плечо.
Я чувствую, как красная жидкость начинает стекать по предплечью, но заставляю себя дышать через нос.
Это всего лишь мышца. Заживет.
— Только не говори мне, что ты начал испытывать сочувствие к невинному мальчишке, сынок. Я научила тебя, что значит заботиться о ком-то.
Она научила. Когда показывала мне все видеозаписи, на которых ее соратники насиловали Берну. Когда сверлила в Василии дыры, пока я не уверился, что в его теле не останется ни капли крови. Когда пустила пулю в лоб моему отцу, чтобы захватить власть перед Советом.
Каждый раз мне хотелось упасть перед ней на колени и умолять остановиться. Я знаю, что с точки зрения анатомии это невозможно, но каждый раз мое сердце обливалось кровью, и красная волна, словно вирус, распространялась по всему телу.
Я слышу, как открывается и закрывается дверь, и в комнату входит солдат с металлическим ведром.
— Ты все с него снял? — слышу я ее вопрос и чувствую, как последние капли крови отливают от моего лица.
Только не это. Что угодно, только не это. Я крепко зажмуриваюсь, заставляя себя дышать. Ты жив. Завтра ты тоже будешь жив. Только это имеет значение.
Я наблюдаю, как она натягивает перчатки — еще чего не хватало, чтобы ее кожа соприкасалась с кожей жертв, — и достает что-то из ведра.
Если бы мне пришлось угадывать, я бы сказал, что это часть чьего-то бедра, хотя по этому лоскуту плоти и кожи трудно определить наверняка.