От голоса друга жениха, стоящего по другую сторону от меня, все внутри ощетинивается. Я познакомился с ним вчера на мальчишнике Торна, а затем снова увидел сегодня вечером, когда мы помогали жениху готовиться к церемонии. Он один из новых друзей Торна, но они уже успели сблизиться настолько, что этот ублюдок заслужил место здесь. Возможно, у меня есть небольшая проблема с ревностью, когда мои друзья заводят новых друзей, но сейчас это неважно.
Не тогда, когда он спрашивает о Дафне.
С трудом удерживаюсь от рычания и лишь приподнимаю бровь в его сторону. Как его зовут? Пол? Паоло? Нет, Патрик. Патрик Райт.
Он выдерживает мой взгляд, не дрогнув.
— Ты ее знаешь?
— Да, — отрезаю я.
Торн слегка поворачивает к нам голову.
— Новая жертва так называемого сватовства Монти, — шепчет он.
Глаза Патрика расширяются.
— Сватовства?
— Он помогает ей найти мужа.
Озадаченно смотрю на Торна.
Какого хрена он об этом знает?
— Брайони рассказала, — отвечает он на невысказанный вопрос.
Грудь сжимается. Значит, Дафна рассказала Брайони.
И ведь это правда. Я действительно помогаю ей найти мужа.
Так почему мне настолько неприятно, что об этом знает Патрик? Почему это так раздражает? Почему кажется, будто сейчас выпрыгну из собственной кожи?
— Можешь нас познакомить? — спрашивает Патрик.
Демонстративно его игнорирую. К счастью, тут же появляется идеальный повод.
Музыка сменяется новой мелодией. Последние гости уже заняли места, и к дальнему краю бассейна направляется одинокая гондола.
Торн резко втягивает воздух и выпрямляется. Пассажиров скрывает огромный кружевной зонтик, но, когда лодка причаливает, он опускается, открывая Брайони и Тилли. Держась за руки, они выходят из гондолы и поднимаются по ступеням к проходу. На Брайони облегающее платье из белого шелка, золотистые волосы ниспадают на одно плечо и украшены жемчугом и белыми розами. Тилли одета в кружевное платье с пышными оборками, а вокруг кроличьих ушей на светлых волосах покоится венок из розовых и белых роз. Пока они идут к возвышению, Торн проводит ладонью по челюсти, и я слышу предательскую дрожь в его дыхании. Он старается не расплакаться.
Наконец невеста и девочка поднимаются к Торну. Все трое берутся за руки и встают перед увитой цветами аркой, где их ожидает человек-священник.
Дальнейшая церемония каким-то образом сочетает человеческие свадебные традиции с изрядной долей обычаев фейри. Брайони и Торн обмениваются кольцами и произносят личные клятвы, обращенные друг к другу. От звука обещаний по коже пробегает дрожь. Торн наполовину фейри, а Брайони чистокровная, поэтому их клятвы связывают их не только по закону, но и магически.
Как сделка, которую заключил я, поклявшись никогда не жениться.
Обещание, которое физически не способен нарушить.
И как другая сделка, заключенная еще раньше: никому не рассказывать о своем происхождении. Я не могу даже записать правду или попытаться передать ее без слов, потому что обязался не позволить никому ее узнать. Когда мой кредитор-гоблин прочел тайну с помощью магии, я не понес губительных последствий лишь потому, что никак не мог повлиять на его действия. У меня не было намерения раскрывать секрет.
Проверять границы сделки дальше мне никогда не хватало смелости. Нарушение подобных обещаний означает смерть, а распространение моей тайны — гибель доброго имени семьи.
Легкие сжимаются, но я заставляю себя сосредоточиться на женихе и невесте. На их любви друг к другу. Их глаза сияют, пока они, не отрываясь, смотрят друг на друга и повторяют слова, навеки связывающие их чувства. Затем священник просит обоих повернуться к Тилли.
Девочка выглядит удивленной. Еще сильнее — когда Брайони снимает кольцо с кончика мизинца и передает Торну. Он надевает его на указательный палец Тилли, и широко распахнутые голубые глаза наполняются слезами.
— Согласна ли ты, Тилли Блэквуд, принять Торна и Брайони как своих любимых родителей?
Ох, блядь.
Грудь содрогается, горло сжимается. Глаза застилают слезы, и на этот раз ничто не способно их остановить. Особенно когда девочка всхлипывает и кивает. А затем Торн, мой невозмутимый лучший, блядь, друг, произносит клятву быть ее отцом. Слезы текут по щекам, и скрыть их невозможно.
Во имя любви ко Всему Сущему, мне прежде нравилась боль, но это уже совершенно иной уровень. Это стирает душу с лица земли, а затем собирает заново. Очищает меня. Разрывает на клочки и снова сшивает воедино.
Вот она — любовь.
Вот она — семья.
Именно это я всегда мечтал увидеть во всех своих полушутливых попытках свести людей. Всегда отчаянно хотел доказать, что любовь существует. Что она выглядит не так, как в моем детстве.
Что она теплее лишенного чувств брака отца с его женой — женщиной, которая притворялась моей матерью, но так и не смогла полюбить меня по-настоящему, несмотря на все свои искренние старания. Женщиной, которая и сама не получала подобной любви от отца, если не считать их общей привязанности к Анджеле.