Пока я наблюдаю за ней, Авалон едва заметно вздрагивает. Она выглядит почти нежной, почти невинной. И одна только мысль об этом вызывает у меня улыбку. В этой девушке – в этой женщине – нет ничего невинного. И нет ничего милого в этом новом магнетизме, который я чувствую к ней. Я хочу оставить ее рядом с собой. Овладеть ей. Привязать ее к себе, чтобы удержать.
Мои пальцы зудят от желания прикоснуться к ней, и, зная, что снотворное, добавленное в воду, обеспечит ее сон, я позволяю себе это. Провожу рукой по щеке и по подбородку, пока не достигаю шеи. Темные волосы разметались по простыням, повсюду красные и белые лепестки роз. Если бы Авалон узнала о них заранее, она могла бы вонзить нож мне под ребро, и от этой мысли по моей коже пробегают мурашки.
Она что-то шепчет во сне и переворачивается на бок, а я продолжаю стоять над ней. Касаюсь изящной шеи, вспоминая, как сжимал ее, овладевая. Вспоминаю лицо Авалон, искаженное удовольствием, когда я часами доставлял ей наслаждение. Она принимала каждый из этих моментов с удивительной смелостью.
Да, Авалон настоящая стерва, но, когда она сжимается в клубок, как раненая кошка, в ней появляется что-то новое – уязвимость. Воспоминания о ее замешательстве и страхе, которые я вызвал в ней несколько недель назад, возвращаются. Невидимая колючая проволока, словно живая, обвивается вокруг моего горла, сдавливая голосовые связки. Отступив на шаг, я смотрю на спящую Авалон. Я – одна из причин этой новой слабости, которой раньше у нее не было, хотя она отчаянно пытается это скрыть.
Я последую за ней в глубины ада, но она даже не подозревает об этом. Возможно, я отличаюсь от Роджера Мерфи, но никогда не стану хорошим человеком – ни для нее, ни для кого-то другого. Именно мой эгоизм держит меня рядом с ней. По меркам общества я порочен. Злой. Больной. Когда последнее слово проскальзывает в голове, уголок моего рта слегка приподнимается в усмешке. Наконец-то я понимаю, почему люди так нас называют.
И только Авалон видит во мне нечто иное. Я готов отдать ей все, что у меня есть. Но в такие моменты, когда она кажется неприступной, я нахожу радость в том, чтобы предложить ей то, что, как я вижу, ей необходимо, даже если она сама этого не осознает.
Оставляя позади спящую Авалон, я отхожу от кровати. Не задерживаясь, забираю ключи и бумажник, оставленные в ванной, беру одну из карточек-ключей и направляюсь к выходу. Когда дверь закрывается, я слышу мягкий щелчок и, оглядевшись, направляюсь к лифту. В кармане вибрирует телефон, и я отвечаю на звонок, не проверяя, кто звонит.
– Картер.
– У меня есть информация, которую вы запрашивали, – говорит мужчина на другом конце.
– Отлично. – Я смотрю на часы в экране телефона и снова подношу его к уху. – Я вернусь к зданию больницы через двадцать минут. Встретимся там. Не опаздывай.
– Понял, сэр.
Я спускаюсь на первый этаж, выхожу из гостиницы и вижу, как к парковке медленно подъезжает черный внедорожник. Бросаю деньги парковщику, быстро открываю дверцу и забираюсь в салон. Через мгновение машина трогается с места, и, следуя недавнему маршруту, вскоре я останавливаюсь у массивных дверей больницы.
Ночь окутала стоянку, и машин стало меньше, поэтому я легко замечаю мужчину, который небрежно идет к внедорожнику и открывает пассажирскую дверь. Я не смотрю в его сторону, когда он садится. Дверь закрывается, и он передает мне файл.
– Сколько наличных было у нее при себе, когда ее обнаружили? – интересуюсь я, изучая в полученном файле подробности последней передозировки Патриции Мэннинг.
– Три тысячи, – отвечает детектив Ханс. – Также при ней был найден почти килограмм порошка. Мы предполагаем, что именно он стал причиной ее передозировки.
Где же, черт возьми, такая женщина, как Патриция Мэннинг, смогла достать столько наркотиков и денег?
– Можно ли выяснить ее финансовые потоки? Узнать, откуда у нее деньги? – спрашиваю я.
– Все легально, – отвечает детектив. – А вещества в пакетах не имели никаких опознавательных знаков. То есть они прямо с рынка, и выяснить, кто дилер, не представляется возможным.
Я раздраженно закрываю папку и поворачиваюсь к детективу. На его лысеющей голове уже выступили капли пота, и, кажется, мой взгляд только усиливает его беспокойство. Он достает белый носовой платок, чтобы вытереть лоб.
– Пришли мне электронную версию этого документа, – твердо говорю я, возвращая ему папку. – Как только это будет сделано, я хочу, чтобы все доказательства были уничтожены.
– Уничтожены? – Он удивленно смотрит на меня. – Меня могут за это уволить…
Я достаю из бумажника несколько сотенных купюр и кладу их ему на колени.
– Меня это не волнует. Все доказательства должны быть удалены. Без исключений.
Детектив Ханс подозрительно смотрит на меня, но, как и ожидалось, берет купюры и начинает их рассматривать.
– Что вы собираетесь делать с этой женщиной? – спрашивает он.