При виде всего моего обнажённого тела в его груди раздаётся оглушительный рев, а глаза темнеют ещё больше. Первобытный голод изгибает его шрам в ужасающей ухмылке, когда он пожирает моё тело своим обжигающим взглядом. Но его звериный взгляд — не что иное, как бензин для разжигания моей похоти и негодования, жидкое тепло разливается у меня между ног в ноющей потребности.
Его мышцы напрягаются, когда его взгляд падает на мою гладкую киску, ловя возбуждение, поблёскивающее на внутренней стороне бёдер. Сжимая одну руку в кулак так, что побелели костяшки пальцев, он облизывает губы, и ещё одно рычание эхом отдаётся в его горле.
— Ты кончишь на мой член, как больная девочка, которой ты и являешься, когда я трахну тебя так сильно, что ты умрёшь, Эбигейл?
От его мрачного тона у меня сжимается сердце, и я прикусываю губы так сильно, что капелька крови капает мне на язык. Подавляя своё замешательство, я избегаю поддаваться на его соблазнительные манипуляции. Вместо этого я смотрю на него со скучающим выражением лица.
— Первый вопрос, Деон: тебя растили оба твоих биологических родителя вместе?
Его глаза встречаются с моими, на мгновение на его лице появляется раздражение, вскоре сменяющееся весельем. Схватившись за край своих боксеров, он стягивает их вниз, позволяя своему огромному члену яростно дёрнуться.
Моё сердце замирает, и я вскрикиваю от этого зрелища. У меня пересыхает в горле, но слюнки текут изо рта сильнее, чем у собаки, которая только что увидела сочную косточку.
— Ты не упоминала о каких-либо правилах, запрещающих мне прикасаться к себе, не так ли, маленький кролик? — Он ухмыляется, хватая этот нечеловеческий предмет правой рукой.
Моё сердце уходит в пятки. Он снова берёт ситуацию в свои руки. Я не могу ему позволить.
— Это правда, но ты должен сосредоточиться на мне.
— О, это так. Поверь мне, Эбигейл. — В его глазах появляется неприкрытое желание.
Мой взгляд падает на капельку предэякулята, образующуюся на кончике его члена, медленно стекающую по его длинному, толстому стволу.
— Хочешь облизать его? Знаешь, какой он на вкус? Оставить всю свою влажную, тёплую слюну на моём члене? — снова провоцирует он меня.
Мой ответ вертится на кончике моего языка, и сопротивляться искушению нанести его на его шелковисто-стальную кожу — безумие. Подавляя своё желание и игнорируя его колкость, я откидываюсь на спинку стула, скрещивая ноги.
— Я повторю первый вопрос. Вас растили оба ваших биологических родителя вместе? После вашего ответа я прикоснусь к той части своего тела, которую вы выберете. — Мой голос такой страстный, что я едва узнаю себя.
Его челюсти сжимаются от раздражения, он приказывает:
— Прикоснись ко рту пальцем, затем соси его, как если бы это был мой член.
Его голос такой глубокий, что вибрирует у меня внутри. Обжигающая дрожь пробегает по моему позвоночнику, расшатывая мой и без того спотыкающийся рассудок. Мой взгляд падает на его руку, которая начала двигать его член в медленном ритме. Это видение дьявольски божественно.
— Но сначала тебе придётся…
— Отвечаю на твой грёбаный вопрос. Я понял. Пососи свой палец, и я отвечу, пока ты будешь это делать, — нетерпеливо рычит он, прерывая меня.
Воздух вокруг нас такой напряжённый, что я чувствую, как кислород испаряется, оставляя нас дышать только нашим собственным болезненным желанием друг к другу. Глядя на его светящиеся ямы, я осторожно высовываю язык, медленно облизываю палец от костяшки до кончика, обхватывая его губами. Я сильно сосу его, втягивая щёки, закатывая глаза к затылку, постанывая. Играю с ним. И всё же я ловлю себя на том, что жалею, что у меня во рту не его член, а мой палец.
— Мой отец был дилером. Он погиб в перестрелке, когда мне было три года. Моя мать, Эллисон, была стриптизёршей, но в первые годы моей жизни ей удавалось не слишком увлекаться наркотиками. Пока она не вышла замуж за Билла. Босса её стрип-клуба. Он годами превращал нашу жизнь в ад и пристрастил мою мать к крэку и героину. — Он перестаёт поглаживать свой член, когда волна боли и ненависти захлёстывает его взгляд.
Его печальные слова проникают в мою кровь, сжимая грудь от сострадания, и всё же боль между ног тревожно усиливается. Посасывая указательный палец с последним громким хлопком, я вытаскиваю его изо рта, блестящего от слюны.
— Широко раздвинь ноги. Ущипни и покрути сосок, пока не станет больно. Я хочу слышать, как ты стонешь от боли, пока я смотрю, как твоя киска кричит от удовольствия.
Его голос проникает мне в душу, когда он выпрямляется на краю матраса. Пожирая моё тело, он плюёт себе на ладонь и начинает поглаживать свой член ещё раз, на этот раз быстрее. От его движения волна удовольствия пробегает по моему позвоночнику, срывая стон с моих губ.
— Я вижу, ты любишь грязные штучки, Эбигейл… Какая же ты грязная девчонка. Я запомню это на следующий раз. — Его шрам озорно изгибается.
Я думаю, что эта игра причиняет мне боль больше, чем ему, но я преуспеваю в достижении своей цели. Он раскрывает мне своё прошлое, но я теряюсь в нём. Я не могу позволить ему взять инициативу в свои руки.
Я тот, кто контролирует ситуацию. Верно?