— Не надо. — В его голосе слышится предупреждение. — Не пытайся отшутиться. Я смотрел, как ты последние дни таскаешься, как какой-то ходячий зомби. Что происходит?
О, ты бы не хотел знать, насколько эффектно я облажался. Да, ты бы хотел знать, хм-м-м, пас.
— Ничего не происходит. Я в порядке.
Пытаясь сохранить невозмутимое лицо, приправленное легким непониманием его обвинительного тона.
— Чушь. — Слово разрезает воздух с хирургической точностью. Сочится подозрением. — Ты работаешь по восемнадцать часов, почти не ешь, и вчера я видел, как ты двадцать минут смотрел на один и тот же отчет по безопасности, не переворачивая страницу. Так что я спрошу еще раз... что... происходит?
Ничего, кроме заряженной тишины, кружащейся по комнате. Единственный шум, проникающий в комнату, — внешний гул.
Я откидываюсь на спинку стула, пытаясь излучать спокойную компетентность, пока мой разум лихорадочно перебирает возможные ответы.
— Я был сосредоточен на ситуации с Доусоном. Убеждался, что мы готовы к тому, что он может предпринять.
— Ситуация с Доусоном стабильна. Попробуй еще раз. — Ответ Себа быстрее, чем гадюка, атакующая свою жертву. Моя маска не спадает; я сохраняю иллюзию стабильности.
— Может, я просто проявляю дотошность. — Отвечаю я.
Выражение лица Себа не меняется, но качество его внимания меняется. Он переходит от обеспокоенного босса в режим допроса, и я знаю по опыту, что он не отпустит, пока не получит ответы.
— Мэттью. — Его голос тише теперь, но почему-то более угрожающий. — Я знаю тебя много лет. Я видел, как ты справляешься с реальными кризисами, не вспотев. Что бы тебя так ни скрутило, это не профессиональное. — Добавляет он.
Заявление повисает в воздухе между нами, и я понимаю, что стою на распутье. Я могу продолжать лгать, продолжать уклоняться и, вероятно, навредить нашим рабочим отношениям в процессе. Или я могу сказать ему правду и смириться с последствиями.
Хм-м-м, решения, решения.
— Это личное, — признаю я наконец. И даже это было ошибкой — дерьмо!
— Личное в каком смысле? — Он наклоняется вперед. Скользя локтями по столу. Я смотрю, как он сцепляет руки под подбородком, ожидая следующей серии «Шоу косяков Мэттью».
Я провожу рукой по волосам, выигрывая время, которого у меня на самом деле нет.
— Это сложно. — Я пытаюсь сдать назад. (Сам Фред Флинтстоун сейчас обзавидовался бы тому, как лихо я перебираю ногами, пытаясь затормозить)4
— Большинство личных вещей сложны. Это не отвечает на мой вопрос. Хорошая попытка. — Отвечает он.
Постоянное давление его внимания подобно тяжести на моей груди. Себ всегда умел видеть сквозь защиту людей, но сейчас я чувствую себя особенно прозрачным.
— Я сделал то, чего не должен был делать, — осторожно говорю я.
— Что именно?
Нет изящного способа сказать это. Нет дипломатичной формулировки, которая смягчила бы удар или уменьшила последствия. Так что я просто говорю прямо.
— Я переспал с Бет.
Я начинаю покусывать внутреннюю сторону губы, мой взгляд полностью устремлен на Себа, наблюдая, как он переваривает то, что я только что выдал.
Тишина, которая следует, оглушительна. Себ не двигается, не моргает, просто перерабатывает информацию с той же методичной внимательностью, с которой он отнесся бы к любому разведывательному брифингу. Когда он наконец говорит, его голос нарочито нейтрален.
— Когда? — спрашивает Себ.
— В прошлую пятницу. После того как отвез ее домой.
— Понятно. — Он откидывается на спинку стула, и я вижу, как он обдумывает последствия. — И дай угадаю — ты сказал ей, что это была ошибка.
Тот факт, что он уже знает, бьет сильнее, чем его предыдущие наблюдения. — Откуда ты...
— Потому что я знаю тебя, Мэттью. И потому что ты вел себя как человек, который сильно облажался и теперь пытается убедить себя, что поступил правильно. — Я смотрю, как Себ качает головой, что-то похожее на разочарование мелькает на его лице.
БАМ!
Звук разрывает и без того напряженную атмосферу кабинета. Себ буквально выпрыгивает из кресла. Его ладони плоско лежат на столе. Я смотрю, как он нависает над столом, как лев, склонившийся над добычей, наблюдая, как она извивается, прежде чем нанести смертельный удар.
— Ради всего святого. Что я тебе говорил об этой конкретной ситуации?
У меня падает желудок. — Себ...
— НЕТ. НЕ СМЕЙ МНЕ «СЕБ»! Я конкретно говорил тебе, что если ты приблизишься к Бет, а затем ПРИЧИНИШЬ ей боль, это расстроит Сафи. А если Сафи расстроена, расстроен и я. Помнишь тот разговор? — Говорит он, обходя стол и вставая передо мной, прислонившись к столу, скрестив руки.
— Помню.
— О, ты помнишь! Что ж, тогда... — Тон Себа становится жестче и выше с каждым словом... блядь, моя жизнь.
— О чем, блядь, ты думал? — Ну, если бы он дал мне говорить, Господи Иисусе.
— Я не думал. В этом и проблема. — Я наклоняюсь вперед, сцепив руки, как будто принимаю гребаную исповедь. «Отче Себ, ты не понимаешь».