Эта смесь приказа и мольбы, такая характерная для Ксавьера, делала спор невозможным. Я кивнула.
Он убрал мои волосы назад, большим пальцем обводя точку пульса на моей шее, затем отступил с хищной грацией и выскользнул из комнаты.
Я чувствовала остальных моих консортов в коридоре, каждый давал мне пространство, оставаясь достаточно близко, чтобы я ощущала полную силу наших связей. Осознание их присутствия утешало. И ошеломляло.
Когда я в последний раз по-настоящему оставалась одна? Между связыванием себя с бессмертными и борьбой с судьбой тихие моменты стали невероятно редки, хотя всего несколько дней назад они были моим статус-кво.
Мое внимание переместилось к двери, ведущей в кабинет Верховной Королевы и спальню за ним. Святилище моей матери. Теперь мое. От этой мысли я чувствовала себя маленькой девочкой, играющей в переодевания в маминых вещах.
Но тяга к тем комнатам была непреодолимой. Я не была там с тех пор… ну, честно говоря, я не могла вспомнить, была ли я вообще когда-нибудь в спальне матери, хотя у меня было мутное представление того, как она выглядит. Нас с Амаей туда пускали? Или мы пробирались тайком? Мои немногочисленные ясные воспоминания о матери были из ночи резни, когда она бежала со мной в комнату Амаи.
Я пересекла гостиную и кабинет, замедлив шаг перед дверью спальни. Инкрустации из серебра и лунного камня образовывали лунные фазы на резном дереве, в центре — величественное затмение. Даже в тусклом свете лунный камень пульсировал эфирным свечением.
Моя рука дрожала на ручке, и я сделала глубокий вдох, успокаивая нервы. Я толкнула дверь, почти ожидая увидеть мать у ее туалетного столика.
Вместо этого на меня обрушились воспоминания о маме. Она, стоящая на коленях у лунного алтаря перед арочным окном, ее голос звенит древней силой, пока она молится Селене. Мы, сбившиеся в кучу на ее огромной кровати с балдахином, когда я вбежала в ее комнату во время грозы, ее руки крепко обнимают меня. Полуночные прогулки по саду, серебристые лунные цветы приветствуют звезды. Шепот ее шагов, когда она пересекала мою спальню, чтобы поцеловать меня в лоб каждую ночь, когда думала, что я уже сплю. И да, мы с Амаей, пробирающиеся в кабинет матери и пытающиеся заглянуть в замочную скважину, чтобы выяснить, что именно делает королева, когда причащается со своими консортами, — и Ксавьер, который находил нас и прогонял.
Я прижала руку к груди, слезы текли по щекам, и попыталась взять себя в руки. Я чувствовала беспокойство моих консортов через две комнаты от меня, отвечающих на мой всплеск эмоций от внезапного цунами воспоминаний. Нуждаясь в минутке передышки, я вошла в спальню, прикрыв за собой дверь.
Комната выглядела иначе, чем я помнила, но ощущалась так же. Кровать с балдахином была застелена новым бельем. Пустые поверхности, где раньше стояли мамины вещи — ракушки, ее серебряное ручное зеркальце, наши фотографии, — ждали новых сокровищ, которых у меня не было после десятилетий бегства.
Мама словно оставалась здесь — в стенах, в полу, в потолке, в воздухе. Комната помнила ее, и через нее казалось, что она знает меня.
Я подошла к лунному алтарю, где мама взывала к нашей богине-покровительнице. Пальцы скользили по потертой деревянной поверхности, обводя аметистовый атам. Пустая полированная серебряная чаша в центре узкого стола отражала женщину, застрявшую между мирами — слишком изменившуюся, чтобы быть Софи Мэтьюз, но еще не совсем Луной Софией, Верховной Королевой Дома Луны.
Маленькая серебряная шкатулка в форме полумесяца стояла в углу алтарного стола, потускневшая почти до черноты. Все остальное в спальне было тщательно вытерто и отполировано — кроме этого. Словно ее проглядели. Будто это было невидимо для всех, кроме меня. Что-то в этой крошечной шкатулке тянуло меня, шепот, который я не могла расслышать, но который почему-то отзывался эхом в моих костях.
Я взяла шкатулку, и когда подняла крышку, у меня перехватило дыхание.
На выцветшей черной бархатной подкладке лежало серебряное кольцо, его ободок — изящная полоска, соединяющаяся с тройной луной. Внутри полной луны в центре символа лунный камень переливался между серебром и синевой, будто живой.
Мои пальцы зависли над кольцом — нерешительно, но влекомо. Когда я коснулась прохладного металла, энергия взметнулась по пальцам вверх по руке, и я судорожно вдохнула. Вспышка слепяще яркого света пульсировала из камня, и появилось изображение моей матери, как негатив фотографии. Я увидела, как она защищает чарами эту шкатулку-полумесяц и кладет ее на алтарь, чтобы кто-то нашел.
— Моя сияющая девочка, — прошептала она, ее слова достигали меня сквозь десятилетия.
Не чтобы кто-то нашел. Чтобы я нашла.
Видение померкло. Я задыхалась, по щекам текли свежие слезы. Я ни секунды не сомневалась, что она знала о моем возвращении. Она знала, что мне понадобится эта связь с ней.