Сделав еще вдох, я закрыла глаза и потянулась к узам, связывающим меня с каждым из консортов. Вместо того чтобы тянуть за эти эфемерные нити, я представила, как обвиваю их вокруг своего тела, визуализируя, как мои консорты связывают меня, как я связала их.
Связи ощущались дикими и первобытными — как попытка удержать молнию голыми руками. Под хаосом я чувствовала отчаяние моих консортов, их безмолвные мольбы, отзывающиеся эхом через наши узы. На самом деле Ксавьера это тоже задело — просто его величайшим страхом была потеря меня, и если он отпустит Бастиана, он верил, что потеряет.
— Пожалуйста, — прошептала я, сдаваясь этим узам, этим нитям, теперь обвитым вокруг моего дрожащего тела. Я сосредоточилась сначала на связи с Бастианом, нити, соединяющей нас, яркой и золотой, как пойманный солнечный свет. Я представила его таким, каким впервые увидела в библиотеке — тихим и напряженным в тех очках Кларка Кента, которые он носил в тщетной попытке слиться с человеческим миром.
Кристаллическая луна вспыхнула слепяще ярко, обрывая мои слова. Внезапно я не просто чувствовала внутренние муки Бастиана, я жила ими. Его воспоминания обрушились на меня, как яростный прилив, топя меня в его прошлом.
Я видела его глазами, как превращение его матери пошло не так, ее форма искривлялась сверх естественных пределов. Ее позвоночник ломался и перестраивался, ее красивое лицо вытягивалось во что-то неузнаваемое. Я была свидетельницей того, как ее человечность исчезала с каждым ударом сердца, узнавание угасало в ее глазах, пока она больше не узнавала собственного сына. Я чувствовала неприкрытое горе Бастиана, когда его отец, король Верис, приказал бросить ее в портал в затонувший город Атлантиду — недостаточно человек, чтобы жить среди них, недостаточно зверь, чтобы выпустить в дикую природу. Мерзость. Недостойна жизни.
В мгновение ока я вернулась в Селенариум. Я пошатнулась от этого откровения, слезы текли по лицу. Бастиан стоял на коленях рядом, Ксавьер держал его вертикально, оба мужчины тяжело дышали от напряжения.
Я не знала, что случилось с матерью Бастиана, но могла только предположить, что приговор Вериса означал для нее смерть. Как бы я ни хотела спросить, мне нужно было знать, неисследованные узы влекли меня, уводя от сердечной боли.
Я сосредоточилась на другой нити — ледяно-голубой, мерцающей радужным блеском. Связь увлекла меня в глубину, как арктическое течение, и внезапно я стала Эшем — смертным, человеком, стоящим на коленях в тени каменной церкви у свежезасыпанной могилы, отмеченной маленьким деревянным крестом. Я чувствовала вес крошечного резного щита и копья в руках, предназначенных для свирепой маленькой Фрейи, которой никогда не суждено было вырасти достаточно, чтобы услышать у очага саги о щитоносицах4. Чума прошла через нашу деревню, как гнев Одина, лишив жизни Ингрид и нашего ребенка в одну и ту же ночь, пока я сидел беспомощно у их постели, сначала молясь древним богам, потом Белому Христу, когда старые хранили молчание. Священник разрешил маленькие деревянные подношения, несмотря на их языческое происхождение, — последняя милость для скорбящего отца. По крайней мере, они ушли вместе, моя милая Ингрид никогда не узнает мира без ее малыша.
Воспоминание сместилось, и я смогла частично высвободиться, отделяя себя от Эша, когда он смотрел, как Тейн бросается через портал на кладбище всего несколько дней назад, жертвуя собой, чтобы спасти нас от оборотня с гранатой. Я чувствовала крик, нарастающий в его груди, душераздирающее отчаяние, когда он рванулся вперед, только чтобы его удержала железная хватка Гэвина. Он не мог снова потерять кого-то, не после веков тщательной охраны своего сердца именно от этой агонии.
У меня перехватило дыхание, когда я поняла. Эш не боялся физической боли или даже смерти — он боялся любить и терять, он боялся беспомощности, цикла, который он пережил сначала как смертный, а затем на протяжении всего своего бессмертного существования. И все же он открывался, все же любил, все же боролся, чтобы защитить свое — сначала Фрейю и Ингрид, потом Тейна, а теперь меня.
Я встретила измученный взгляд Эша, момент совершенного понимания между нами, который подпитал нашу связь, укрепив ее. Но я все еще не закончила.
Я сосредоточилась на другой нити — глубокой, морской зеленой, пульсирующей, как океанские глубины. Узы гудели, и я погрузилась в темноту. Я была Тейном, все еще человеком, работающим в полях под безжалостным солнцем, когда бледная рука выбрала меня из числа других рабов.
— Этот, — сказал женский голос, отточенный и холодный, как зимний иней. — Приведите его в мои покои.
Ночь за ночью — унижение и боль. Хозяйка плантации использовала мое тело для своего удовольствия, обращаясь со мной как с низшим существом. Ее ногти впивались в мою плоть, пуская кровь, будто она клеймила скот. Ее наказание, когда я не оправдывал ее ожиданий, — плеть, голод, изоляция. Беспомощная ярость, которую я глотал, пока она не стала ядом в моих венах.