– Госпоже не нравится, – рассеянно ответила Кейт, думая не столько о вопросе Кристофера, сколько о том, каким голосом он был задан. Она нечасто общалась с ним раньше, а когда всё же доходило до разговора, голова у неё обычно была занята другими заботами, но тот голос, который она помнила, он же не был таким… таким… как бы подобрать нужное слово? Безжизненным? Бесцветным? Опустошённым? Отстранённым? Она с испугом вспомнила дедушку во время последней его болезни, когда он уже настолько угас, что лишь огромным усилием воли мог сосредоточиться на том, что ему говорили, и нередко не слышал, когда к нему обращались.
– Кристофер... – неуверенно начала она, гадая, что же такое сотворил с ним серый колодезный призрак, пока её не было. Ведь точно сотворил.
– Кристофер, – попыталась она снова и осеклась, слегка отпрянув от сетки, как в ту ночь, когда она в темноте услышала его молитву.
– Да? – откликнулся Кристофер. – Что такое?
– Ничего.
Кейт отчаянно – и уже не в первый раз – пожелала стать кем-нибудь другим. Собственным отцом с его мудростью, уж он-то знал бы, что сказать и как подобрать слова, чтобы утешить и ободрить Кристофера; или магистром Роджером с его спокойствием и убедительностью; или принцессой Елизаветой, исполненной королевского величия. На мгновение она даже представила себе Алисию, которая прижимается бархатистой щёчкой к сетке и рыдает: «О, Кристофер! Как же это всё ужасно! Как же я хочу вам помочь! Правда хочу!». Но когда доходило до неё самой, она видела лишь себя, Кейт Саттон, в тот первый день у Святого колодца, когда она донимала его нелепыми требованиями, изводила вопросами и доводами, большими неловкими руками перетряхивала его гордость, его горе и достоинство, пока он наконец не отослал её прочь, потому что (она хорошо помнила его слова) иначе у него не получалось закончить глупый и бесполезный спор. Глупость. Бесполезность. Достаточно, чтобы свести с ума.
– Вы молчите, – сказал Кристофер. – Продолжайте говорить.
– О чём говорить? – беспомощно спросила Кейт.
– Без разницы. О чём хотите. О чём угодно. Только говорите.
Кейт изо всех сил пыталась придумать, о чём же ей «угодно» поговорить, как никогда ранее желая, чтобы её отец оказался рядом, её отец, или магистр Роджер, или принцесса Елизавета, или даже Алисия. Уж такую малость Господь мог бы для него сотворить.
– Кристофер, – выпалила она, – а вы думаете о еде?
– Еде? – душераздирающе ровный голос на мгновение дрогнул, словно от удивления, и следующий вопрос прозвучал уже более живо. – О чём это вы?
– П-п-просто о еде. О том, что едят. Я хочу сказать, служанок они кормят не варёным зерном и молоком, как вас, а мясом в вине с приправами, каждый день, роскошней, чем на Рождество, и я уже устала от такой пищи. Я всё время думаю, как хорошо было бы заполучить ломоть хлеба, свежего, только что из печи, с корочкой, а ещё землянику со взбитыми сливками.
– Да уж, можно было догадаться, о чём вы думаете.
– Ну, лучше уж так, чем пустота в голове, – примирительно отозвалась Кейт.
– Ваша правда, – согласился Кристофер. – Намного лучше, чем пустота в голове… в особенности мысли о пустоте. Вы же не это хотели сказать?
– Понятия не имею, о чём вы.
– И слава богу. О чём ещё вы думаете, когда думаете о еде?
– Нууу… о яблоках, – нашлась Кейт. – Таких, твёрдых зелёных яблоках, их собирают в октябре, и когда в них вгрызаешься, они прохладные на вкус.
– Да. Я помню. Когда-то в моём имении был целый сад таких яблок.
– Имение – это вы про дом в Норфолке?
– Нет, – отрезал Кристофер. – Я про старый заброшенный дом на другом конце болота. Ребёнком я иногда бывал там. Должно быть, в своё время это было прекрасное имение. Лет так сто назад.
Голос его по-прежнему оставался бесцветным, но теперь он не казался безжизненным, лишь застенчивым, словно Кристофер говорил о чём-то очень для него важном.
– Тогда почему оно заброшено? – с любопытством спросила Кейт.
– Семья довела его до упадка. Дурачьё, – он оживился и заговорил почти с негодованием. – Наш старый управляющий рассказывал, что во времена его отца там полностью вырубили лес и загубили пастбища, а последним хозяином там был жуткий скряга, который и имение запустил, и сам себя заморил голодом. Сейчас оно принадлежит какому-то нашему лондонскому родичу, который пытается его продать чуть ли не со дня моего рождения, но вряд ли у него что-то получится. Только сумасшедший согласится его купить, Джеффри говорит, что сейчас в него придётся вложить целое состояние, чтобы привести в порядок. И да, я прекрасно помню, что я – младший сын, и состояния у меня нет. Я знаю об этом не хуже вас. Но я всегда хотел… думал... если бы только удалось расчистить покосные луга от кустарника и найти деньги, чтобы прокопать канавы и осушить низины…
– Что?