Иногда ей удавалось извлечь из них несколько связных слов сразу после пробуждения, до прихода Гвенхивары, но в это время они всегда были осоловевшими и глупыми и по большей части лишь всхлипывали и жаловались на холод. От Бетти и Марианны она никакого толку не добилась. Светловолосая Джоанна оказалась более сообразительной и разговорчивой, но ясности в её словах не было. Как-то она заговорила о доме, где горел огонь в очаге и в колыбели спал младенец, но речь её звучала отстранённо и безразлично, будто она рассказывала не о том, что потеряла, а о приятном сне. Так же было и с той жизнью, которую она вела в Холме. Она не знала точно, куда их каждый день уводят из большой пещеры; там были прекрасные льняные полотенца, которые она стирала и развешивала сушиться, прекрасные белые льняные полотенца, прекрасные. Она не помнила, видела ли она высокого юношу со светлыми волосами, не похожего на прочих обитателей Холма. Может, и видела. А может, и нет. Так много всего было вокруг, и такого чудесного.
– Да, но что именно ты видишь? – в отчаянии спросила её Кейт одним «утром». По сравнению с Джоанной даже Рэндал, с его-то расстроенным разумом, казался ей светочем мудрости и понимания. – Ты видела, чтобы мимо тебя проносили миску с едой? Золотую миску с мясом, такую же, как наши? Он же должен что-то есть. Не могут же они морить его голодом.
– А, да, – ответила Джоанна. – Золотые миски выносят из комнаты с прекрасной голубой теплой водичкой, а затем заносят обратно. У меня есть золотая миска, и у тебя есть золотая миска, и у Бетти есть…
– Нет, нет, не эти, – перебила её Кейт.
Она знала наперечёт все миски, которые заносили в комнату с водой: четыре для смертных женщин, двадцать семь для госпожи и волшебного народца и одна бронзовая для твари из Колодца.
– Золото для служанок, дерево для господ, – в полузабытьи протянула Джоанна. – И одна бронзовая чаша для владыки земель в час его предсмертия.
– От кого ты это слышала?
– Не знаю, – Джоанна зевнула. – Но разве не прекрасно сказано? Прекрасно, прекрасно, прекра…
– Сейчас нет владыки земель. Та миска для кого-то другого.
– Значит, это неправда?
– Оно не может быть правдой.
Тем не менее, когда в тот «день» пришла пора мыть посуду, Кейт тёрла бронзовую миску медленно, поворачивая туда-сюда и внимательно рассматривая. Без сомнения, в неё клали варёное зерно с молоком и мёдом, которым питался народ Холма. Сделана она была не из золота, как посуда смертных пленниц, и никаких голов животных на ней не было, единственным украшением служил тонкий чеканный узор в виде птиц, которые падали в кольцо пламени и вновь взмывали из него. «Не может быть», – повторила она про себя. – «Не может…». И тут её осенило. Джоанна была права. Презрение к обычным человеческим удобствам и удовольствиям закладывалось в народ Холма с самого детства, с того возраста, когда они уже могли стоять в большой пещере и смотреть, как смертные женщины жадно жрут из дорогой и красивой посуды. Всё их племя, даже госпожа, ело из простых деревянных мисок. Для них, даже для самого странного их собрата, узорчатая металлическая посудина ни в коем случае не была отличительным знаком, с равным успехом им можно было бы предложить кашу в помойном ведре или ночном горшке. Такую миску можно было дать только смертному пленнику. Смертному пленнику… Кейт поставила бронзовую миску на её место и отошла к источнику, чтобы наполнить таз. Но не обычному смертному пленнику, не слуге и не посудомойке? Этого пленника кормили той пищей, которую волшебный народец почитал более достойной, и миска была более изящной, менее дорогой, не такой тяжёлой и без издевательских украшений. Гвенхивара всегда сама приносила её, точно так же, как и миску госпожи, и ставила отдельно от остальных, после деревянных, конечно, но и в некотором отдалении от четырёх золотых. Значит, смертный пленник пользовался определенным уважением, его отличали от всех прочих, словно он – по словам Джоанны – был владыкой земель в час предсмертия. Кейт могла представить лишь одного человека, к которому народ Холма стал бы так относиться, лишь одного. И он вряд ли находился где-то далеко. Гвенхиваре хватало нескольких минут для того, чтобы выйти в дверь в конце короткой части кашеварни и вернуться с миской.
Вот только как узнать, куда она сворачивала после того, как покидала комнату – налево к большой пещере или направо к тёмному узкому проёму в стене и двум закрытым дверям за ним?
Следующим утром, когда Гвенхивара вышла, Кейт не осмелилась последовать за ней. Вместо этого она вновь прибегла к счету, чтобы точно определить, как долго та отсутствовала. Досчитать Кейт успела только до тридцати; значит, до места назначения Гвенхивара дошла при счете пятнадцать и за такое же время вернулась назад.
Позже, когда с дневной работой было покончено, по пути назад в их хлев, Кейт снова начала считать.
И задача была решена. До ближайшей закрытой двери они дошли при счёте сорок один, к тому же для возвращения в кашеварню это число пришлось бы удвоить. При счёте пятнадцать Гвенхивара дошла бы только до тёмного узкого проёма, если бы свернула в одном направлении, или же до большой пещеры, если бы повернула в другую сторону. И едва ли она ходила в пещеру. Если бы пленника содержали там, Кейт сама бы его увидела. Оставался только тёмный узкий проём. Других вариантов не было.