Медленно, очень медленно ужас отступил, чувство тяжести рассеялось, и Кейт с трудом села, откидывая со лба прилипшие влажные волосы. Джоанна, Бетти и Марианна по-прежнему сопели и всхрапывали в темноте, но подаренный рыжеволосой крестик выпал из рук и куда-то пропал. Кейт неуверенно пошарила вокруг себя (пальцы почти не слушались от слабости) и в конце концов нащупала его на полу, подняла и надела на шею. Она слишком устала, чтобы раздумывать над тем, зачем ей понадобился крестик; она лишь чувствовала себя опустошённой и измученной, как после долгого приступа рвоты. Последним смутным воспоминанием стало то, как она закрывает глаза и погружается в сон.
Когда она проснулась, над ней стояла Гвенхивара с канделябром в руке.
– Ты её ощутила? – спокойно спросила она.
Кейт кивнула:
– Да. Вы тоже её чувствуете? Тягость?
– Она порождается знанием о сути этих земель, – ответила Гвенхивара. – Как бы мы могли её не чувствовать? Но нашему племени по силам вынести это знание. Вы же слишком слабы. Даже нам бывает нелегко. Не ищи себе беды, приди в разум. Попроси госпожу, и она спасёт тебя от этой ноши.
Кейт представила, как она стоит на коленях на полу большой пещеры и с блаженной улыбкой таращится в потолок, на чудесный, чудесный, чудесный, чудесный, чудесный камень.
– Не надо, – ответила она. – Всё уже прошло.
– Оно вернётся.
– Когда?
– В своё время. Вставай и одевайся. Дела ждут.
– Какие дела?
– Те же, что и прежде.
Так и оказалось. Новый день (Кейт упрямо считала этот отрезок времени «днём») проходил ровно так же, как и предыдущий. Она следовала за Гвенхиварой по коридору в большую пещеру, стояла ровно на том же месте, что и вчера, пока госпожа опаивала Джоанну, Бетти и Марианну, смотрела, как та же череда обитателей Холма входит в дверь, ела из той же золотой миски, затем мыла ту же посуду, натирала те же нескончаемые камни пола, и снова вставала, когда за ней приходила Гвенхивара, и выполняла ту же работу на следующий «день», и ещё один «день», и ещё. Поначалу она пыталась вести им счет, но через некоторое время сдалась. Какой смысл? Даже если допустить, что «дни» и «ночи» были одинаковыми по продолжительности (в чём не было никакой уверенности), всё равно невозможно было определить, сколько времени прошло на поверхности, так как не было способа подсчитать, из скольких «дней» и «ночей» состоят обычные двадцатичетырехчасовые сутки, заданные движением небесных светил. В замкнутом мире волшебного народца жизнь шла по кругу, без времени, без начала и конца, и однообразие её прерывалось лишь приступами тягости.
Только они оставались полностью непредсказуемыми. Тягость всегда наваливалась по «ночам», в то время, когда Кейт лежала в хлеву под каменным потолком, но невозможно было угадать, начнётся приступ или нет. Иногда целая «ночь» проходила спокойно, в другие «ночи» ужас обрушивался на неё и проходил, оставляя её разбитой и измождённой. Казалось, тоска и неприязнь к этому месту постепенно скапливались в некоем скрытом уголке её разуме, пока наконец давление не становилось слишком сильным; но она так и не научилась предугадывать, когда начнётся приступ и как долго он продлится. Сильнее всего её напугало осознание того, что её разум не полностью в её власти, но оно же заставило её с упрямым ожесточением цепляться за единственный оставленный ей выбор: за те мгновения каждого «утра», когда она стояла в пещере рядом с Гвенхиварой и не подходила к трону госпожи вслед за Джоанной, Бетти и Марианной. Она не знала, испытывает ли волшебный народец такие же страдания. Гвенхивара на эту тему не заговаривала, а Кейт не решалась её спрашивать. Гвенхивара не тратила слов на смертных женщин. Она отвечала на вопросы, но коротко, и только если считала, что ответ необходим. Она почти ничего не рассказывала о волшебном народце и ни разу не упомянула Кристофера Херона.
Кристофер должен был быть где-то под Холмом, в этом Кейт не сомневалась, но она так и не смогла выяснить, где его держат и что с ним происходит. Он ни разу не присутствовал на трапезах в большой пещере, ей же ни разу не удалось приблизиться к волшебному народцу настолько, чтобы подслушать, не говорят ли о нём. Госпожу она видела только на расстоянии, из дальнего конца залы; госпожа, в свою очередь, каждый «день» лишь бросала на неё взгляд, покончив с Джоанной, Бетти и Марианной. Четверо детей, которые приносили смертным пленницам еду, только стояли и смотрели на неё, как и на прочих; остальные же обращали на неё внимания не больше, чем на пустое место. От Джоанны, Бетти и Марианны помощи тоже ждать не приходилось. «Днём» их дурманили чары, «ночью» они спали так крепко, что Кейт не могла их добудиться.