Утро было таким же мрачным. За ночь буря усилилась, ураганный ветер метался по крышам, срывал черепицу и колпаки печных труб, швырял их вниз, где они разбивались о камни. К полудню в доме не горела ни одна печь, обедать пришлось хлебом с сыром, едва тёплым бульоном и оставшейся с вечера холодной жареной уткой. Мальчишки-посыльные и отправленные с разными наказами слуги замирали в дверных проёмах, напряженно, как испуганные животные, смотрели в небо, а затем накидывали на головы плащи и устремлялись под дождь.
Большую часть дня Кейт бесцельно бродила по дому. Она ненавидела бури, к тому же её по-прежнему терзало навязчивое чувство, что она должна что-то сделать. Старая Дороти слегла с ревматизмом, а значит, поговорить было не с кем. В длинной галерее стоял большой резной шкаф с книгами, но большую его часть занимали древние рукописные труды по алхимии и медицине с малопонятными иллюстрациями, к тому же написанные на языках, которых Кейт не знала. В конце концов в глубине шкафа ей удалось отыскать небольшой, дурно напечатанный томик «Житий святых» на английском языке. Очевидно, он принадлежал Анне Варден: на заглавном листе мелким изящным почерком было выведено её имя, казавшееся странно знакомым. Кейт лениво пролистала страницы, выхватывая отрывок то там, то здесь:
… а затем настала ночь с великим дождем и ветром, и среди ночи перевозчика разбудил жалобный детский плач: «Уже поздно, я же заблудился далеко от дома. Приди же и перенеси меня через реку». И он встал, и взял в руку посох, и посадил дитя на плечо, и вступил в воду; но чем дальше он шёл, тем выше поднималась вода, и тем тяжелее становилась его ноша, словно все скорби мира давили на него, и тогда он возопил: «Не по силам мне нести тебя!», и тогда… и тогда она прервалась, не став дочитывать. Она знала, чем всё кончилось, ведь это была одна из самых известных легенд: в конце переправы ребёнка внезапно окружило сияние, и голос свыше произнёс: «Ныне же имя тебе Христофор, несущий Христа, ибо жалость подвигла тебя ныне нести Господа твоего». Но вся эта история случилась на заре времён, когда чудеса жаворонками выпархивали из сорной травы; не стоило ждать, что подобное может произойти снова. Кейт закрыла книгу и выглянула в окно, чтобы проверить, не выдыхается ли буря.
Ветер немного утих, но дождь стал ещё сильнее. Каменные водосточные желоба на крышах не справлялись с бурным потоком. Вода бежала по черепицам, плиткам сланца и деревянным планкам, стекала по стенам и контрфорсам, собиралась в ручьи среди валунов и неслась с холма вниз, в раскинувшуюся вокруг деревни долину. Тихая речушка, которая извилистой лентой текла меж полей и питала мельничный пруд, превратилась в стремительный бурый поток.
На второй день в доме воцарилась такая сырость, что прикосновение пальца к бархатной подушке оставляло на ткани пятно. Дождь не прекращался. В долине река смыла плотину у мельницы и теперь перехлёстывала через берег, затапливая поля. Из окна галереи Кейт смотрела на крохотные фигурки, которых расстояние делало похожими на муравьев – они суетливо таскали камни, плетёнки, брёвна и мешки с землёй в надежде заделать промоину и спасти то, что ещё оставалось от урожая. О том, что происходило с другой стороны замка, в лощине со Святым колодцем, можно было только догадываться. Из галереи можно было выйти на старую куртину и пройти по ней до арочного проёма, из которого открывался вид на лощину; но когда Кейт добралась туда, пригибаясь под порывами ветра, то обнаружила, что ущелье скрыто туманом и дождём, поэтому дальше Стоячего камня ничего не видно.
На третий день ближе к вечеру ветер переменился, дождь постепенно утих, но к тому времени для деревни было уже слишком поздно. Вода по-прежнему ручьями стекала с холмов, уносила с собой плетёнки, брёвна и землю и всё шире и шире разливалась по мозаике разоренных посевов.
Утро четвёртого дня было совсем другим. От бури остались лишь громадные белые облака, которые величественными кораблями плыли по безупречной синеве неба, а внизу по затопленным полям, сверкающим под лучами солнца, бежали их тени. Эльвенвуд-холл распахнул окна и двери и начал приводить себя в порядок под шум разведённых огней, порхающих тут и там мётел, торопливых ног и весёлой болтовни. О Кейт в этой суматохе забыли; все были слишком заняты, чтобы думать ещё и о ней. В большой зале она взяла с блюда яблоко и выскользнула на террасу.
Идя по двору, она посматривала на дорожку за Ричардовой башней, но затем свернула в другую сторону: её не хотели видеть у Святого колодца, а если бы даже и хотели, пойти туда она не могла – возле заросшего травой прохода околачивался один из замковых пажей, что-то насвистывая и размахивая свёртком в белой тряпице. Поэтому Кейт дошла до внешних ворот и начала спускаться по тропе в деревню.
Вдалеке жители деревни бродили по берегам речки, пробираясь через завалы, или сбивались в сиротливые кучки по два-три человека и смотрели на опустошённые поля, но Кейт снова свернула в том месте, где тропа раздваивалась, и пошла по той дороге, по которой из лесу приходили паломники. В деревне её тоже не хотели видеть.