Потом осторожно подняла моё лицо и вытерла слёзы, что молча катились по щекам.

— Сейчас приведём вас в порядок. Чтобы никто не увидел ваших слёз. Пусть даже ваша сопровождающая не узнает. Я вижу, какая вы сильная. Сохраните это. Вам ещё многое предстоит. Но запомните: если станет совсем тяжело, можете прийти ко мне. Я, может, и не смогу помочь, но смогу выслушать.

Она улыбнулась мягко, чуть грустно:

— У меня сын пятнадцати лет. Мы с мужем недавно развелись, и он выбрал отца. 

— Вы… аристократка? — неуверенно спросила я.

— Да, милая, — кивнула она. — Но теперь я хочу быть независимой. Доказать, что и без титулов я чего-то стою. Поверьте, я буду очень стараться, чтобы вам всё понравилось. Хочу, чтобы вы показали всем, насколько достойны быть супругой главы клана. Пусть я не знаю вас, но вижу — в вас есть сила. Дай боги, чтобы лорд Айсхарн тоже это увидел. Ему повезло.

В этот момент дверь открылась, и в мастерскую вбежала Герда.

Экономка молча подошла, не произнося ни слова, только взгляд её стал мягче. В нём было всё: и сочувствие, и тревога, и какая-то сдержанная жалость.

Она не задавала вопросов. Грейс принесла тёплую воду, мягкую ткань, а Герда промывала раны.

Пахло ромашкой и чистыми бинтами. Каждое прикосновение было осторожным, почти нежным — так прикасаются к тем, кого боятся ранить.

Я не произнесла ни слова. Только следила, как на кончиках их пальцев остаются следы мази — тонкие, серебристые, почти прозрачные.

Когда всё было закончено, Грейс достала из шкафа новую рубашку. Белоснежную, тонкую, шелковую.

— Наденьте, — сказала она спокойно.

Я надела её и, когда прохладная ткань скользнула по плечам и легла на кожу, невольно прикрыла глаза. Шёлк был мягким, гладким, как прикосновение облака. Такого у меня не было никогда.

Ни одна вещь прежде не казалась настолько лёгкой и текучей.

Я не знала, как дышать, чтобы не спугнуть это ощущение.

— Подойдём к подиуму, — тихо сказала Грейс, возвращаясь к привычному деловому тону. — Снимем мерки, и я прикину крой.

Следующие полчаса прошли в звуках ножниц, шелесте ткани и тихих репликах Грейс.

Она не позволила мне уйти без платья.

— Не выпущу, пока не наденете что-то достойное. Есть у меня одно. Вам понравится, — улыбнулась она, прикалывая последние булавки. — Сразу же, как закончу с одним платьем, пришлю его вам. Только схожу купить нужную ткань. Белье тоже будет готово к следующему вечеру.

И действительно, когда я вышла из примерочной, в зеркале на меня смотрела совсем другая девушка.

Платье было тёмно-синее, бархатное, не пышное, но элегантное.

Чуть выше груди шло тонкое кружево, такое нежное и роскошное, что я боялась дотронуться, чтобы не порвать. А у горла маленькая капелька выреза.

Я впервые за долгое время почувствовала себя красивой.

Грейс одобрительно кивнула, Герда тоже улыбнулась. Я хотела взять шаль. Но она так не шла теперь мне.

Грейс всплеснула руками.

— Такой только полы мыть, милая. Сейчас! У меня все есть!

И правда, у неё нашлась шаль — красивая, но теплая, с едва уловимым блеском мелких кристаллов, словно на неё осыпался утренний иней. Ткань была на тон светлее платья и переливалась при каждом движении. Я провела по ней пальцами.

Я поблагодарила Грейс. Мы вышли из ателье. Воздух снаружи был свежим, и я словно вдохнула новую жизнь.

По пути мы заглянули в обувной магазин — там я выбрала простые, но изящные ботинки из мягкой кожи. Сделала заказ и на сапожки, и на туфельки.

Когда мы сели в карету, я уже не чувствовала ни холода, ни тревоги. Только усталость и тихое, редкое для меня чувство довольства.

Я смотрела на улицы за окном, а в груди медленно зарождалось что-то похожее на веру, что, может быть, теперь всё действительно начнёт меняться.

Карета мягко покачивалась на поворотах, и я уже едва держала глаза открытыми. Всё внутри отзывалось усталостью — приятной, но такой глубокой, что даже мысли звучали глухо, будто сквозь воду.

Бархатное платье приятно грело кожу, и я не могла не подумать, что впервые за долгое время чувствую себя счастливой.

Герда сидела напротив, молчаливая, но, как ни странно, теперь её молчание не казалось холодным. В нём было участие. Когда колёса в последний раз скрипнули и карета остановилась у ворот поместья, она произнесла:

— Благодарю вас, леди, за то, что позволили мне отлучиться. Если бы не вы…

Я покачала головой, попыталась улыбнуться.

— Всё в порядке, Герда. Я рада, что с вашим внуком всё хорошо.

Пальцы, холодные от волнения, сжали край платья.

— Только… прошу вас, — добавила я тихо, почти шёпотом, — не говорите никому о том, что вы видели.

Женщина замерла, посмотрела прямо мне в глаза.

— Конечно, леди, — сказала она, и в её голосе не прозвучало ни одной фальшивой ноты.

Я не знала, могу ли ей доверять. Но в её взгляде не было лжи. Было что-то другое — тёплое, почти материнское.

Я вышла первой.