Мужчина коротко, презрительно хохотнул. — Хозяйка живёт на юге штата. Платит мне, чтоб у постояльцев дрова были, чтоб зверьё не забиралось, змеи всякие. У неё ещё один такой домик есть. Тот ещё хуже. Туда даже на машине не подъедешь. Приходится идти по тропе, а как дождь — она в ручей превращается.

Гурни поблагодарил его и вернулся к машине. Прежде чем ехать обратно наверх, он долго разглядывал большой чёрный пикап. Тот походил на машину с зернистой записи камеры наблюдения. Но трудно было представить, чтобы человек, подрабатывающий заготовкой дров и уборкой домика, а днём работающий на предприятии по изготовлению металлоконструкций, оказался ещё и наёмным убийцей альпак, связанным с Гладстоном.

Позднее в тот же день Джим Смитерс приехал на тракторе с навесным экскаватором и выкопал яму в месте, которое выбрала Мадлен. Он, похоже, остался доволен сотней долларов, предложенной Мадлен. Немногословный по натуре, он не задал ни одного вопроса.

На закате Гурни и Мадлен пришли в сарай, завернули мёртвую альпаку в мягкую фланелевую простыню и вдвоём отнесли к открытой могиле. Они осторожно опустили её вниз, словно боялись потревожить сон. Когда могилу засыпали землёй и положили сверху плоскую плиту голубого камня вместо надгробия, они ещё немного постояли рядом, глядя на багровое небо.

Возвращаясь с поля, Мадлен спросила, не согласится ли он остаться с ней на ночь в доме. Из её тона и выбора слов было ясно, что приглашение ограничивается ночлегом. Он согласился остаться и предложил занять одну из спален наверху. Похоже, такой вариант её устроил.

Незнакомая постель и душевное потрясение минувшего дня не давали ему покоя, но по-настоящему лишали сна мысли о себе, о Мадлен и об их браке.

С первых лет службы в полиции Нью-Йорка он верил, что быть детективом — искать правду, скрытую под ложью, — его жизненное предназначение, естественное место в мире. Но что, если этот образ себя — борца за ясность — лишь светлая поверхность чего-то более тёмного?

Когда он наблюдал, как другие стараются утвердиться в жизни и укрепить своё положение, ему виделось лишь стремление к расширению, к возвеличиванию себя — материальная ненасытность, которую он презирал. Но существовал и более тонкий способ доказать собственную значимость: не расширяя свои владения, а углубляясь в одну область. Сосредоточившись на какой-то одной стороне жизни в ущерб всему остальному.

В ущерб всему остальному. Эти слова вызывали тревожный вопрос: от чего он отказался ради ощущения собственной значимости и своего представления о том, кто он такой?

Лёжа один в гостевой спальне дома, где он больше не жил, он с болезненной ясностью понимал: одной из цен за его одержимую сосредоточенность стал разрушенный брак. К этому привели бесчисленные решения, подтачивавшие их союз: каждое начиналось со слова «я», и ни одно — со слова «мы».

Их союз не распался. Его никогда не было.

В эту минуту, лёжа в темноте, он почувствовал страшное одиночество.

За завтраком, сидя напротив Мадлен за маленьким столиком у французских дверей, он молчал. Почти не замечал, насколько больше стало за ночь цветков на старой яблоне. Как на лесистом холме за прудом появились молодые листья всевозможных оттенков зелёного. Как пруд стал таким же синим, как небо.

Когда они доели овсянку, он отложил ложку и сказал: — Я пришёл к выводу, что мне следует отказаться от этого дела.

Её ложка замерла на полпути ко рту. Она медленно опустила её.

— То, что случилось здесь, — моя вина, — сказал он. — Моё безрассудное стремление разворошить осиное гнездо в Гладстоне повлекло куда больше последствий, чем я ожидал. Гораздо больше. Моя слепота опасна. Ты будешь в большей безопасности, если я отступлю.

— Найти и остановить людей, которые творят такое… — Её голос стих, и она начала снова: — Ты же детектив. Разве не этим ты занимаешься?

— Слишком уж много я только этим и занимаюсь. И в данном случае, похоже, не особенно успешно.

Она снова посмотрела на него тем долгим взглядом, от которого ему казалось, будто она заглядывает ему в душу и видит там нечто, о существовании чего он сам не подозревал.

Мадлен положила руки на стол, переплела пальцы и заговорила медленно, с напряжённой силой: — Вчера утром в сарае для альпак я увидела зло. — Она сцепила руки так крепко, что костяшки побелели. — Когда я работала психотерапевтом в городе, я выслушивала психопатов, социопатов, жертв насилия и тех, кто его совершал. Сотни людей с искалеченной психикой. Я думала, что видела всё. Но что-то в убийстве того беззащитного животного пронзило мне сердце. И что-то в одиночестве той, которая осталась стоять… — На глазах у неё выступили слёзы. — Отказаться от дела — значит отвернуться от того, что произошло здесь.

— Если я продолжу расследование, если вернусь в Гладстон, ты не будешь в безопасности.

— Тогда я поеду туда с тобой.

— Там может быть опаснее, чем где бы то ни было.

Она ответила с такой решимостью, что продолжать спор было бессмысленно.