— Итак, — произнёс Хоскинс, стоя за столом. — Кто-то прислал нам пачку фотографий места преступления. Не знаете, кто бы это мог быть?

— Вероятно, неравнодушный гражданин.

— Скорее уж кто-то, кто вмешивается в расследование убийства.

— Или оживляющий расследование, которое зашло в тупик.

Уголок рта Хоскинса дёрнулся. Он заговорил сдержанно, но в голосе было не меньше враждебности, чем если бы он кричал. — Вы пришли сдать образец ДНК. Идите к Эрнандес. Сейчас же. — Он указал сквозь стеклянную стену кабинета на сотрудницу за уменьшенной копией его собственного серого стола.

Глория Эрнандес держалась профессионально любезно. Иными словами, без заметной неприязни. Взять мазок и подписать образец, указав имя, адрес и дату рождения Гурни, удалось менее чем за три минуты.

Гурни улыбнулся. — Насколько я понял из заявления Траутмана, завтра утром в девять тридцать вы проделаете то же самое с Доном Ранзаком.

— Так сказал начальник.

— А Харлан Стоун у вас записан?

Она подозрительно посмотрела на него. — Спросите у детектива Хоскинса.

Гурни поблагодарил её и вышел.

Он уже собирался сразу ехать обратно в «Трёхцветного кота», но, взглянув на часы, решил по пути взять китайскую еду навынос в «Лучшем ресторане». В сотый раз задумался: названия китайских ресторанов — это гениальность или идиотизм? Вопрос, похоже, не имел ответа.

ГЛАВА 52

В тот вечер, несмотря на то что Мадлен ворочалась на своей половине кровати, Гурни наконец уснул крепким сном и проснулся лишь много позже восхода солнца.

Совершив привычный утренний ритуал — душ, бритьё, одевание, — он спустился вниз и с недоумением обнаружил, что там никого нет. Потом заметил жёлтый стикер на подставке под тарелку перед стулом, на котором обычно завтракал. Почерк был Мадлен.

На кухне есть кофе, фрукты и хлопья. Мы с Джастином в галерее по соседству.

Он решил, что завтрак подождёт. Налил в кружку крепкого кофе из арабики и вышел на крыльцо. Его удивило, насколько за ночь похолодало. Прохладный воздух, яркое утреннее солнце и поразительно синее небо неожиданно наполнили его чувством покоя.

Впервые он испытал такое чувство в детстве, когда приезжал к тётке, жившей в тихой сельской местности. Там весенние утра были прохладными, воздух пах скошенной травой и древесным дымом — совсем другой мир по сравнению с его унылым кварталом с потускневшими кирпичными домами и заросшими сорняками пустырями.

С поля по ту сторону дороги вспорхнула стая голубей. Он допил кофе, поставил кружку на перила крыльца и направился к галерее. С крыльцом поменьше и с меньшим числом окон с зелёными ставнями здание напоминало уменьшенную копию главного дома.

Войдя, он оказался в прихожей, стены которой были сплошь увешаны афишами культурных мероприятий: выставок живописи и скульптуры, повторных показов малоизвестных фильмов, фотовыставок, симпозиума о гендерной политике и автограф-сессий местных писателей. Некоторые имена были ему знакомы по суматошной ночи в «Падшем ангеле».

Через арочный проход он попал в главный зал галереи. На мольберте стояла белая панель с текстом, который его озадачил.

МАНИФЕСТ ЕДИНСТВА

В начале не было ничего, кроме всего сущего, и всё было единым, пока мифы о разделении не разбили это единство. Наша цель — вновь собрать Шалтая-Болтая, стерев границы между светлым и тёмным, высоким и низким, громким и тихим, приходом и уходом, мужским и женским, этим и тем. Мы действуем во имя жаждущей объединения силы притяжения, которая влечёт всё ко всему.

Ирокез Риверуотер

На стенах висело девятнадцать квадратных холстов, все выкрашенные серой краской. Цены, вопреки ожиданию, возрастали по мере уменьшения размера: от тысячи долларов за самый большой до девятнадцати тысяч за самый маленький. Посреди зала стояли девятнадцать серых шаров — от пляжного мяча до шарика для пинг-понга; каждый на отдельном постаменте. За самый большой просили тысячу долларов, за самый маленький — девятнадцать тысяч.

У дальней стены стоял ещё один мольберт с белым щитом. Перед ним находились Клейборн и Мадлен. Шрифт был достаточно крупным, чтобы Гурни мог прочесть надпись со своего места.

Цена милосердия

Вот воробей; за ним стрелою

С небес несётся хищный враг.

Я заслоню его собою —

И ястреб прочь летит во мрак.

Лиса за зайчиком следит,

Таясь в траве почти незримо;

А кот за мышью вслед бежит —

И я спешу неутомимо.

Мне мнится: я гоню беду,

И смерть уходит прочь, робея;

Я в ночь с надеждою иду,

Свой добрый замысел лелея.

Но ястреб голодом томим,

Лиса и кот страдают тоже.

Я жизнь дарую лишь одним —

Так чья же жизнь других дороже?

Спасая слабого от зла,

Я сильного лишаю пищи.

Одним рука моя дала

Всё то, чего другой не сыщет.

Кто дал мне право выбирать,