Атлас хорош, с большой буквы «Х». Он шире в плечах, чем Лелантос и Перс, а мышцы на его руках более массивные. Его живот идеально рельефен, а темные волосы спускаются дорожкой от пупка, создавая идеальный путь, по которому мне хочется последовать. В верхней левой части его груди — татуировка мужчины, держащего мир на плечах, и я закатываю глаза. Только Атлас мог набить татуировку самого себя на самом себе.

Он выпрямляется, поворачиваясь к зеркалу, и у меня перехватывает дыхание. Его широкая спина испещрена шрамами. Длинные розовые выпуклые линии пересекают его кожу, ставшие его вечным клеймом. Я бы предположила, что их оставил кнут или, возможно, нож, но одно можно сказать наверняка: они — символ его силы и невероятно сексуальны. Мне хочется провести языком по каждому шраму и почувствовать боль, которую он испытал, получая их.

Он поворачивается в мою сторону, и я автоматически опускаю взгляд, смущенная тем, что он застал меня за разглядыванием. Я не из тех, кто ведет себя застенчиво, поэтому не понимаю своей реакции, но эта мысль улетучивается, потому что я смотрю на засохшую кровь, покрывающую мои руки. У меня все обрывается внутри, когда воспоминания возвращаются с жестокой ясностью.

Дядя Кой мертв.

— Я набрал тебе ванну. Помочь дойти?

Я поднимаю глаза и вижу стоящего надо мной Атласа, на его лице нет ни тени эмоций.

Дядя Кой никогда меня не любил.

— Каллиопа, возьми мня за руку.

Атлас протягивает руку, и на его лице проскальзывает что-то нечитаемое.

Я ничего не чувствую.

Пальцы Атласа обхватывают мои, и он тянет меня на себя, но я снова не двигаюсь. Он вздыхает, словно я его раздражаю, но я не реагирую, даже когда он начинает снимать с меня одежду. Я замечаю, что кровь приклеила ткань к моей коже, и снимание каждого слоя создает ощущение будто сдирают пластырь. Но даже это для меня ничего не значит. Кровь Коя сдирает с меня чертову кожу, а я ничего не чувствую.

— Блядь, ты собираешься все усложнять, да?

Я усложняю? Не знаю, но он ворчит, стягивая с меня ботинки.

— Перевернись, мать твою, Каллиопа.

Я не двигаюсь.

— Твою ж мать.

Его руки теплые на моей коже. Тепло, — его я чувствую. Он стягивает с меня трусики, и когда его руки покидают мое тело, мне становится еще холоднее.

— Давай, залезай в ванну.

Должно быть, это был не приказ, потому что в следующее мгновение я оказываюсь у него на руках. Он делает несколько больших шагов и опускает меня в воду.

— Ай! — я вскрикиваю, и это меня шокирует, но, блядь, вода горяченная. Атлас улыбается, и это выражение его лица вызывает у меня диссонанс. Я так глубоко провалилась в кроличью нору, что у меня начались галлюцинации, потому что Атлас не улыбается.

Это недолго удерживает мое внимание, и я погружаюсь в тепло, снова ускользая в ту онемевшею оболочку, которая до сих пор меня защищала. Атлас хватает меня за руки и трет их чем-то жестким. Я в шоке отдергиваю их; он и в лучшие времена не отличался нежностью, но такое грубое обращение меня удивляет. Удивление, — его я чувствую. Я смотрю на него. Он держит отшелушивающую мочалку с очень грубой поверхностью, и улыбка все еще не сходит с его лица.

Он грубо проходится ею по моему телу, смывая кровь с кожи и возвращая крупицы ощущений каждым своим резким движением. Закончив с телом, он переходит к моим волосам.

— Откинь голову назад.

Я не двигаюсь, и вместо того, чтобы повторить, он окунает мою голову под воду. Я кашляю и отплевываюсь, выныривая на поверхность:

— Какого хрена?

— Тебе стоит слушать внимательнее.

Он наносит шампунь мне на волосы. Я замечаю, какой он холодный по сравнению с водой и его руками. Он нежно проводит пальцами по моим прядям, и я успокаиваюсь, снова погружаясь в комфортное оцепенение. Его пальцы застревают в колтуне, и вместо того, чтобы остановиться, он вырывает несколько прядей.

— Ай, — говорю я, поднимая руку, чтобы потереть больное место.

— Сядь прямо, если не хочешь, чтобы я дергал тебя за волосы, Каллиопа.

Мне нравится, когда меня дергают за волосы.

— Правда? А что еще тебе нравится?

Дерьмо. Я сказала это вслух.

Голос Атласа теплый, и, черт, я так устала от холода. Одиночество — это холод, как и мой бизнес, который сожгли Титаны, как объятия моей матери, как колония для несовершеннолетних.

Я отворачиваюсь от Атласа и смотрю в зеркало. Пар искажает отражение, и я вижу девушку-призрака, смотрящую на меня в ответ. Её глаза полны боли и печали, а кожа покрыта кровью её дяди.

— Я вся в крови.

— Нет. Как только мы смоем шампунь, ничего не останется.

Ничего не останется.

У меня ничего не осталось.

Я снова перевожу взгляд на Атласа:

— Сделай мне больно!

— Откинь голову, я промою тебе волосы.

Я игнорирую его приказ.

— Сделай мне больно, Атлас! Пожалуйста…