Когда я был ребенком, я рос в живописном южном городке. Он приютился в долине, окруженной лесистыми холмами. Железнодорожные пути шли прямо через этот прелестный городок. Там было несколько церквей, продуктовый магазин, почта и одна единственная начальная школа (которая, кстати, находилась прямо за моим задним двором). Дети могли кататься на велосипедах с одного конца города на другой, не беспокоясь о бандах или растлителях. И наши Хэллоуины были такими же - полными свободы и страхов в темноте, без родителей, следующих за нами на машинах.

Но мой городок не был идеальным. Далеко не идеальным. В нем была своя доля предрассудков и расовой несправедливости. К северу стоял высокий холм, где жили все черные в городе. Он был известен всем как Н-ский холм (уверен, вы можете заполнить пробелы, если немного напряжете воображение). Городская свалка была на том холме, вместе с жестяными и рубероидными лачугами, в которых никого нельзя было бы обречь жить. Но, к сожалению, это было просто фактом жизни тогда. Мои поездки на городскую свалку всегда были печальным странствием, свидетелем несчастной бедности из безопасности двухцветного "Шевроле" 56-го года моего отца. Усугубляло мое горе постоянный поток комментариев и шуток с Н-словом от отца. Я горячо любил отца, но он был воспитан, как многие в ту эпоху, с чувством расового превосходства и малым тактом впридачу. Я помню, как чувствовал смесь гнева, печали и страха, гадая, попадет ли он в ад за постоянное использование (и злоупотребление) Н-слова.

Таким образом, Хэллоуин моего восьмого года приходит на ум с дискомфортом. Был 1968 год, и это было темное и опасное время в моем родном городе. В апреле того года Мартин Лютер Кинг был убит в мотеле "Лоррейн" в Мемфисе, и, в свою очередь, люди, которых мы никогда не считали особой угрозой, теперь, казалось, обладали потенциалом быть таковой. Я помню, как слышал, как старшие говорили о том, какими "дерзкими" стали черные после смерти доктора Кинга и как что-то уродливое могло случиться из-за гнева и плохих чувств между обитателями Н-ского холма и горожанами внизу. Враждебность между расами нарастала с постоянной скоростью, и казалось лишь вопросом времени, когда враждебные чувства возьмут верх над разумом - и у белых, и у черных.

Той хэллоуинской ночью было другое ощущение. Покров напряжения накрыл все сообщество, особенно на лицах моих матери и отца. Родители запретили нам выходить за пределы нашей улицы, но не дали конкретного объяснения, почему установлено это ограничение. И все же к восьми часам мы набрали полный мешок конфет. Как обычно, мы с братом Кевином надевали пижамы к половине девятого и начинали разделять наше сокровище на отдельные кучки: жвачки, леденцы, шоколадки и так далее.

Было около девяти, когда худшие страхи моего родного города почти сбылись... в нашем собственном доме.

Кто-то постучал в нашу дверь, и, будучи доверчивой леди, какой она была, мама пошла открывать. Пока я раскладывал конфеты, я услышал, как она сказала:

- Что вам нужно? - а потом, с растущей тревогой: - Вы не можете войти сюда!

Я обернулся и посмотрел через дверь между гостиной и объединенной кухней-столовой. Шесть или семь высоких молодых черных мужчин входили в дом, молча, но намеренно. Они ничего не говорили. Они просто вошли, неся с собой запах осеннего дымка от костров и сырых листьев. Я помню, как мама отступала в гостиную, ее лицо было полно страха. В глазах этих вторгшихся был странный взгляд. Я был слишком молод, чтобы понять это выражение в таком раннем возрасте, но теперь я мгновенно определил бы его как смесь злобы и похоти.

Двое из них уже прошли через дверной проем в гостиную, когда голос отца прогремел из конца коридора у ванной.

- Что вы здесь делаете?

Вот тогда захватчики потеряли решимость. Они бросились к двери, боясь, что отец сейчас выстрелит в них (что было невозможно, так как мать запрещала огнестрельное оружие в нашем доме). Я помню, как последний - мальчик не старше четырнадцати-пятнадцати лет - обернулся и посмотрел прямо мне в лицо. В его глазах было столько же страха, сколько и в моих. Казалось, они говорили: "Какого черта я здесь делаю?"

Но, прежде чем уйти, он не смог удержаться и схватил горсть моих самых лучших конфет: "Бейби Рутс", "Баттерфингерс" и "Тутси Роллс". Потом он был в темноте и бежал с остальными.

Я помню маму, сидящую на диване, ее лицо побледнело от шока и страха, пока отец стоял во дворе, бушевал и кричал. Я также помню гнев из-за кражи моих шоколадок. Мой брат, которому было всего четыре, казалось, не осознавал потенциальной опасности, в которой мы были той ночью.