— Плохие новости? — с любопытством спросил Раддан, пока я скакала взглядом по строчкам, пропуская все нелестные эпитеты в свой адрес, угрозы и ругань.

Дед был человеком старой закалки, воспитанным и интеллигентным, и оттого филигранно играл словами, собирая такие изящные оскорбления, что даже обвинить его в унижении чести и достоинства не представлялось возможным.

Пропустив больше половины всего послания, я, наконец, добралась до сути, недовольно кусая щеки изнутри.

— Ожидаемые. Моя родня жаждет нас навестить, больше ничего важного.

— Совсем? — уточнил Хаардан, уловив мою сдержанность в словах.

— Ну не считая того, что я опозорила род, клан и свою драгоценную семью. Навеки проклята всеми ее членами, лишена наследства, имени и титулов. Если вкратце.

— Зачем ему тогда приезжать? — разумно спросил Рейган, не пряча улыбки.

— Он же дракон! Как я уже говорила — дед сменит гнев на милость рано или поздно, но это не мешает ему сейчас клясть меня в самых изощренных формулировках.

Даже зная, чего ожидать от самого близкого родственника, я все равно ощутила, как резко испортилось настроение. Неприятная тягучая обида встала комком в горле, мешая проглатывать ягодный сок из своего бокала, колкими стрелками укалывая в уголки глаз.

Будто бы я не знала, что так будет!..

— Ты расстроилась, девочка?

Спрятанная за напускным спокойствием тоска не ускользнула от внимательных черных глаз Рейгана, который недовольно отложил свои приборы и откинулся лопатками на спинку стула.

— Нет, что ты. Он всегда такой — покричит и перестанет.

— Танитас, — неожиданно серьезно позвал мужчина. — Если расстроилась, так и скажи. Мы твои мужья, и если ты действительно хочешь, чтобы между нами все было по доверию, то сама доверяй хотя бы таких мелочах, как обида. Меньше всего я хочу ломать голову, почему у моей супруги испорчено настроение и не виноват ли в этом я.

— Но ты же ни при чем, — улыбка получилась кривой.

Они просили от меня очень многого.

Просить доверия, заслуживать его — это совершенно не равнозначно доверию собственному. Открывать то, что спрятано на душе, вывалить какие-то детские капризы и дуть губы из-за такой ерунды, как обида на дедушку, — это то, на что мне было сложно решиться.

Я всегда перемалывала это сама, внутри себя, и с ловкостью натягивала маску непробиваемой упрямицы, даже не оборачивающейся на такие мелочи. Но сидящий на правую руку дракон просил у меня именно того, чем я никогда ни с кем не делилась.

Пусть все считают меня бунтаркой! Несносной! Упрямой ослицей! Только в душу не лезут… Пожалуйста…

— Сейчас я это знаю, потому что присутствовал лично, а в следующий раз так может не случиться. Давай договоримся, девочка, — уперев локти в колени, дракон потянулся ко мне. — Нам не все равно, и если ты хочешь поплакать, пожаловаться, поругаться, — милости просим. Неважно, на каких условиях, но ты наша жена, и я вкладываю в это куда больше, чем может показаться. Ну, давай, ругайся.

Этой командой — тихим и пронизывающим голосом — у меня словно откупорили пробку, выпуская из бутылки игристое вино с розовыми шипящими брызгами. По щекам скатились две слезинки, а губы неестественно скривились, дав мне возможность всхлипнуть — слишком по-женски, и, закрыв глаза, прижать пальцы к переносице.

— Вот всегда он так! Сперва накричит, обзовет, а потом делает вид, что ничего не было! Он меня с пеленок один растил, выхаживал, воспитывал, учил, а как только я выросла, сразу же забыл о родственных чувствах! Вы знаете, за кого он хотел меня выдать?! За Таршена из Вольных! За этого... этого… недоумка! Способного только разглядывать свое отражение в зеркале и мерзенько так лыбиться, словно он божество, упавшее с неба!

Драконы слушали. И молчали.

Вся накопившаяся во мне злость, негодование и боль от утраченной справедливости водопадом изливалась на мужчин, стекая горячими каплями по щекам. Гнев душил, и я чувствовала, как горит лицо, но не могла замолчать, пока не высказала все, что так долго копилось внутри.

И про моих заносчивых кузенов, не упускающих возможности напомнить, где мое «женское» место, и о пресловутых няньках, которым не стоило доверять, потому что они за медный грош готовы были продать любую мою тайну. И особенно — про дедушку, который, как мне казалось, просто уничтожил мое доверие, будто бы за один день перестав считать меня личностью.

Растоптанное самолюбие горькой болью ныло в груди каждый раз, когда я об этом думала. Скрывая все за бравадой, шутками и ехидством, я с трудом несла все в себе, разрываясь на части от чувства преданности и долга перед семьей.

Родись я парнем, все было бы совершенно по-другому, но, увы, боги решили иначе…

— Возьми, — в ладони вложили салфетку. Заметив, как хлюпает нос, и совсем не женственно высморкавшись, я поняла, что все, в общем-то, сказала, и добавить мне, собственно, нечего.