Парадокс, но легче всего обобрать именно того, у кого почти ничего нет. Богатый может послать, у него есть запас прочности. А нищий боится потерять даже призрачную надежду. Барыга внушил Кремню, что наш товар — это не ценность, а улика. Опасная, горячая грязь, от которой надо избавиться. И Кремень поверил из-за страха. Он уже не мечтал о прибыли, думал только о том, как бы уйти отсюда целым.

Старик, чувствуя слабину, набычился, нависая над нами своей косматой седой головой.

— В Сибирь захотел? — веско припечатал он. — Скажите спасибо, что вообще беру, грех на душу принимаю. Вам одолжение делают, щенки, а вы нос воротите?

— Дай царя! — вдруг с отчаянием выпалил Кремень. — По царю за пуд дай, и по рукам!

Я не сразу понял, о чем он.

— Царя? — переспросил старьевщик, и его кустистые брови поползли вверх, изображая крайнюю степень изумления. — Целковый за пуд грязи? Да ты белены объелся, паря?

Ах, вот оно что. Царь — это серебряный рубль с профилем императора. Запомним. Кремень пытался торговаться, но делал это с позиции жертвы, умоляя, а не требуя.

Старик демонстративно сплюнул под ноги, прямо на наш мешок.

— Семь гривен — последняя моя цена. За всё про всё — два рубля с полтиной дам, и то — от сердца отрываю.

Это было в разы меньше реальной цены. Копейки.

— Не... — начал было Кремень.

— Ах, не нравится? — Старьевщик резко перехватил костыль поудобнее. — Ну, тогда брысь отсюда со своим мусором, пока я городового не кликнул! Ишь, расхрабрились, ворье! Вон, у ворот уже свисток слышен! Сдать вас, что ли, чтоб неповадно было?

Это был чистый, наглый блеф. Никакого свистка я не слышал, тишина стояла. Но Кремень дернулся, втянул голову в плечи. В его глазах мелькнула паника, а остальные и вовсе оглядываться начали, прикидывая, куда бежать.

Я видел, как он открыл рот, чтобы согласиться. Кремень наш сломался. Для него сейчас эти жалкие два рубля были спасением, а угроза городового — реальностью. Лучше гроши в кармане, чем перспектива попасть в лапы полиции.

Старик стоял, опираясь на костыль, с видом победителя. Он был уверен, что прижал нас к ногтю, видя перед собой чумазых, перепуганных детей, которых так легко развести, надавив на больное.

«Ну уж нет, дед, — подумал я, чувствуя, как внутри поднимается холодная, расчетливая злость. — Не на того напал. Я эту школу прошел».

И молча шагнул вперед, оттесняя растерянного Кремня плечом. Подошел к мешку. Спокойно, не торопясь, затянул узел.

— Поднимай, — бросил я Сивому ровным тоном.

— Чего? — не понял тот, хлопая глазами.

— Мешки поднимай, говорю. Уходим.

Старьевщик поперхнулся своей победной ухмылкой. Кремень дернул меня за рукав:

— Пришлый, ты чего? Он же городового...

— Нет никакого городового, — громко, глядя барыге в глаза, сказал я. — И не будет. Потому что, если он нас сдаст, мы скажем, что он нас надоумил и кто скупкой краденого промышляет. Загребут всех вместе: нас выпорют и отпустят, а он на каторгу поедет, кости гноить. Нам терять нечего, а у него тут добро...

Лицо старика пошло красными пятнами.

— Ты... Ты как разговариваешь, щенок?!

— Как есть, — отрезал я. — Пошлите, парни. Я знаю место на Лиговке, где за этот свинец настоящую цену дадут. И без концертов.

— Ты чего удумал? Не найдешь ты дурака, кто дороже возьмет! Да вас с этим грузом на первом углу повяжут! — В его голосе прорезалась тревога.

Не слушая старика, я закинул мешок на плечо.

— Не найду дурака, говоришь? — повернулся к нему. — А я дурака и не ищу. Мне честная цена нужна. А ты — хапуга. И трепло.

Старикан остолбенел. Такого он явно не ожидал.

— Пожалеешь! — крикнул он нам в спину, уже не грозно, а обиженно. — Вернетесь ведь, на коленях просить будете!

Мы вышли в переулок. Кремень, пыхтя под ношей, был расстроен и зол.

— Ну ты чего, Пришлый?! — набросился он на меня, едва мы отошли подальше. — Зря ушли! Деньги живые в руки шли! Два рубля с полтиной — это ж...

— Отдать надо... — шепнул мне Сивый. — А то и правда сдаст. Скинем груз — и дело с концом.

— Вот свое и отдавайте! Это объедки, — жестко оборвал я его. — Он нас на испуг брал. Цена этому свинцу втрое выше. Не суетись бродяга. Не прогибайся!

— И куда теперь? — уныло спросил Штырь.

— К своим, — уверенно сказал я. — Есть тут рядом один мастер. Человек бывалый, он цену труду знает. К Свечному поворачивай. Там нас не обманут.

Будка Осипа Старцева прилепилась к глухой кирпичной стене доходного дома, как ласточкино гнездо. Из щелей лез сизый дымок, внутри слышалось характерное шипение — старый лудильщик уже был на посту.

— Пойдем, — кивнул я Кремню. — А вы здесь ждите, — шепнул Сивому и Штырю. — Если городовой — свистите так, чтоб уши заложило.

Мы с Кремнем, прихватив мешок, протиснулись внутрь.

Тесная конура встретила нас жаром, густым, едким запахом канифоли и кислой протравы. Старка сидел на своем высоком табурете, склонившись над старым, прохудившимся медным тазом. Паяльник в его руке плыл над металлом уверенно и точно, оставляя за собой блестящий серебристый шов.

Услышав скрип двери, он поднял лохматую голову и глянул на нас.